Чингиз Торекулович Айтматов
Тавро Кассандры

ЧИНГИЗ АЙТМАТОВ
ТАВРО КАССАНДРЫ
(Из ересей XX века)

Когда Кассандра отвергла любовь Аполлона, он наказал ее тем, что никто не верил ее вещим предсказаниям… 
Из древнегреческой мифологии 

А блаженнее их обоих тот, кто еще не существовал, кто не видал злых дел, какие делаются под солнцем. 
Екклесиаст 

Глава первая

И на сей раз — в начале было Слово. Как когда‑то. Как в том бессмертном Сюжете.
И все, что произошло затем, явилось следствием Сказанного.
Многие, однако, кому суждено было первыми столкнуться со столь неожиданным происшествием, никак не предполагали, что со временем им предстоит наперебой описывать в мемуарах именно эту историю как самое потрясающее событие в их жизни. Причем все они, очевидцы, были обречены начинать свои воспоминания расхожей фразой: «Невероятные события того дня развивались, как в детективном романе».
Впрочем, так оно и было. Сотрудники газеты «Трибюн» вдруг получили распоряжение главного редактора, согласно которому на время экстренного заседания редколлегии, спешно собравшейся на руководящем этаже, строго запрещалось звонить куда бы то ни было, отвечать на звонки и факсы и, более того, пропускать в помещение редакции посетителей.
С этого экстренного заседания все и началось.
Опубликовать на страницах газеты подобное заявление — такое разве что во сне могло привидеться! Но надо было решаться и надо было действовать. Вопрос стоял неумолимо: или — или. И «Трибюн», достаточно энергично и ревностно поддерживавшая свой имидж «властительницы дум на всех континентах», не удержалась‑таки от искушения (разумеется, дьявольского, как утверждали потом оппоненты), слишком велика была ставка — сенсация мирового масштаба. Редакция получила эксклюзивное право на этот материал и решила крупно рискнуть, пошла ва‑банк, пошла на молниеносную публикацию неслыханного в истории человечества документа.
Вот тогда‑то, в начале событий, один из редакционных обозревателей бросил запомнившиеся многим слова: «Ну, все, ребята, — сказал он, держа в руках сырой оттиск полосы, — историю зашкалило за пределами мыслимого! И ведь благодаря нам, нашей „Òðèáþí“! Ýòó ïëàíêó òåïåðü íèêîìó íå îäîëåòü, âûøå íå ïðûãíåøü, à âñå îñòàëüíîå, êàê ãîâîðèòñÿ, óâèäèì — æèçíü ïîêàæåò. ×åì âñå ýòî êîí÷èòñÿ? Ïîñìîòðèì! — Îí ïîêà÷àë ãîëîâîé è äîáàâèë ìíîãîçíà÷èòåëüíî: — Âïðî÷åì, êîëëåãè, èçâèíèòå, äîëæåí ïðåäóïðåäèòü, òåïåðü ïóñòü êàæäûé ïîäóìàåò î ñåáå — ÷òî áóäåò ÷åðåç ÷àñ, íåèçâåñòíî».
Îòêðîâåííî ãîâîðÿ, áûëî ÷åãî îïàñàòüñÿ. Êàæäûé ýòî ïîíèìàë. Íàñòðîåíèå â ðåäàêöèè â òîò äåíü ìåíÿëîñü ÷àñ îò ÷àñó, òî ïîëíîå îò÷àÿíèå âñåõ — îò ãëàâíîãî ðåäàêòîðà äî ñòàæåðîâ ñ æóðíàëèñòñêîãî ôàêóëüòåòà, íàáèâàâøèõ çäåñü ðóêó äëÿ áóäóùèõ ðåïîðòàæåé, — âñå ñêðûâàëèñü çà äâåðüìè, íå âûõîäèëè èç‑çà ñòîëîâ è èçáåãàëè ãîâîðèòü äðóã ñ äðóãîì, òî, íàïðîòèâ, — áåçóìíûé àæèîòàæ, êîãäà âñå íîñèëèñü ïî êîðèäîðàì è êàáèíåòàì, ãàëäÿ è áëåñòÿ ãëàçàìè îò âîçáóæäåíèÿ. Îäíàêî â ïîðó áûëî ïîäóìàòü è î äðóãîì — íå êèíóòüñÿ ëè áàððèêàäèðîâàòü äâåðè è îêíà íà ñëó÷àé íàòèñêà ðàçúÿðåííîé òîëïû, êîòîðàÿ, âíå âñÿêèõ ñîìíåíèé, íå äîëæíà áûëà çàñòàâèòü ñåáÿ äîëãî æäàòü, èáî íàëèöî áûëè âñå ïðè÷èíû, ÷òîáû ïðèõëûíóâøàÿ óëè÷íàÿ ïóáëèêà (åå íå óäåðæàëà áû íèêàêàÿ ïîëèöèÿ) áèëà âäðåáåçãè ñòåêëà, ðàñøèáàëà îá ïîë òåëåôîíû, êðóøèëà ìåáåëü è îðãòåõíèêó è ïîä îáúåêòèâàìè òåëåâèçèîíùèêîâ, ïîäîñïåâøèõ íà ñêàíäàë, ñâèðåïî òðÿñëà çà ãðóäêè ãàçåò÷èêîâ, ïîñìåâøèõ áóêâàëüíî â îäíî÷àñüå ñìóòèòü âåñü ìèð, ñòîëêíóòü ÷åëîâåêà âîèñòèíó ñ ñàìèì Áîãîì…

Íî ïîêóäà íè÷åãî íå âåäàâøèå ãóäÿùèå òîëïû ëþäñêèå ïðèâû÷íî êàòèëèñü ïî óëèöàì âåëèêîãî àìåðèêàíñêîãî ãîðîäà, ïðèâû÷íî ïðîòåêàëè æèâûìè ðåêàìè âäîëü ñòåêëÿííûõ íåáîñêðåáîâ, à ðÿäîì òàê æå áåñïðåðûâíî äâèãàëèñü ïî óëèöàì ñèÿþùèå ïîòîêè ìàøèí, íàä ãîëîâàìè ïðîëåòàëè îñëåïèòåëüíî áëåñòåâøèå âåðòîëåòû. Åùå íèêòî íå ïðèøåë â óæàñ, íå âñêðè÷àë íà ïëîùàäè, ïîòðÿñàÿ êðàìîëüíîé ãàçåòîé, êîùóíñòâåííî âòîðãøåéñÿ â òàèíñòâà ìèðîïîðÿäêà, íèêîãäà íå âûçûâàâøåãî ïðåæäå íèêàêèõ ñîìíåíèé, åùå íèêòî íå áðîñèë ïîäñòðåêàòåëüíîãî êëè÷à, ÷òîáû âñêîëûõíóòü âñåõ âîêðóã è äâèíóòüñÿ íà èñ÷àäèå àäà…
«Òðèáþí» ñïåøèëà, îïàñàÿñü êîíêóðåíöèè. Çàäåðæèñü âûïóñê íîìåðà, ïåðåâåðñòûâàåìîãî áóêâàëüíî íà õîäó, õîòü íà ïîë÷àñà, è ìàòåðèàë ýòîò, ïðèáûâøèé èç êîñìîñà, îïóáëèêîâàëà áû äðóãàÿ ãàçåòà â ëþáîé äðóãîé ÷àñòè ñâåòà, ÷åì áû ýòî äëÿ íåå íè îáåðíóëîñü. «Òðèáþí» íå ìîãëà óïóñòèòü ñâîåãî øàíñà, äàæå åñëè ýòî âûçâàëî áû âñåìèðíûé ïîòîï, êîòîðûé ñìûë áû â ïó÷èíó âñå æèâîå íà çåìëå, ïîñëå ÷åãî íèêàêàÿ ãàçåòà íèêîìó è íèãäå óæå íå ïîòðåáîâàëàñü áû…
À îêåàí, ýòî õðàíèëèùå âñåìèðíîãî ïîòîïà, ãðÿäóùåãî è ñêîðåå âñåãî íåèçáåæíîãî, â òîò äåíü ìîãó÷å çûáèëñÿ ìåæ ìàòåðèêàìè, íåóëîâèìî ïîêà÷èâàÿ âñåé ñâîåé ïîäâèæíîé ìàññîé çåìíîé øàð, èãðàë ãèãàíòñêèìè òå÷åíèÿìè, ñàìîâîçáóæäàÿñü è âñêèïàÿ ìãíîâåííûìè ãðÿäàìè âîëí, ìåðöàë è áëèñòàë íà âñåì ñâîåì îãðîìíîì ïðîñòðàíñòâå.
Ôóòóðîëîã ñìîòðåë íà êèïÿùóþ ìàãìó îêåàíà ñ âûñîòû, ëþáîâàëñÿ åþ â èëëþìèíàòîð àâèàëàéíåðà, ëåòåâøåãî íàä Àòëàíòèêîé. È òî, ÷òî îí ñîçåðöàë, âîñõèùàëî åãî â ýòîò ñîëíå÷íûé äåíü, õîòÿ íè÷åãî íåîáûêíîâåííîãî íå áûëî, — îáûäåííîå è, áîëåå òîãî, âûíóæäåííîå çðåëèùå äëÿ ñîòåí àâèàïàññàæèðîâ — âíèçó îêåàí, âîäà, âîëíû, îäíîîáðàçèå, ïóñòûííûé ãîðèçîíò. Åìó æå äóìàëîñü î òîì, êàê ïðåêðàñíî, ÷òî êðîõîòíîå îêî ÷åëîâå÷åñêîå ñïîñîáíî îáîçðåâàòü áåçãðàíè÷íîå ìèðîâîå ïðîñòðàíñòâî. È ýòî íå ñëó÷àéíî. Íèêîìó, äàæå ïîäîáëà÷íîìó îðëó, íå äàíî òàêîå ïàíîðàìíîå âèäåíüå. Äà, áëàãîäàðÿ òåõíè÷åñêèì äîñòèæåíèÿì, ñòàâøèì âòîðîé, ðóêîòâîðíîé ðåàëüíîñòüþ, ÷åëîâåê îáíàðóæèâàë â ñåáå âñå íîâûå ðåñóðñû âñåëåíñêîé ïðèñïîñîáëÿåìîñòè è äîñòèãàë áîæåñòâåííîãî ìîãóùåñòâà. Âåäü òîëüêî Áîãó äàíî öåëèêîì îáîçðåâàòü çåìëþ, íåñÿñü íàä ìèðîì íåçðèìûì âèõðåì íà íåçðèìîé âûñîòå. Âîò î ÷åì äóìàëîñü Ôóòóðîëîãó íà äîñóãå, ïîä óñòîé÷èâî ðàâíîìåðíûé ãóë ñàìîëåòà. Êàê õîðîøî îñòàòüñÿ íàåäèíå ñ ñîáîé… Ñëåãêà çàõìåëåâøèé îò âûïèòîãî âèñêè çîëîòèñòî ïåðåëèâàâøåãîñÿ íà äíå áîëüøîãî áîêàëà ñî ëüäîì, îí íå ñîïðîòèâëÿëñÿ ïðèÿòíîìó âîçáóæäåíèþ â êðîâè, íàïðîòèâ, åìó õîòåëîñü ïîäîëüøå ñîõðàíèòü ñòîëü ðåäêîå ÷óâñòâî âîëüíîé ïðèíàäëåæíîñòè ñàìîìó ñåáå. È òî, ÷òî êðåñëà ðÿäîì ïóñòîâàëè, ñîñåäåé, êîòîðûå ìîãëè áû îòâëå÷ü åãî ðàçãîâîðàìè, â ðÿäó íå áûëî, òîæå áûëî ðåäêèì âåçåíèåì.
Ôóòóðîëîã âîçâðàùàëñÿ èç î÷åðåäíîé ïîåçäêè â Åâðîïó. Îïÿòü ìåæäóíàðîäíàÿ êîíôåðåíöèÿ, ñîáîð èíòåëëåêòóàëîâ, îïÿòü íåñêîí÷àåìûå äèñêóññèè, ñòàâøèå îáðàçîì æèçíè ýòîé êîñìîïîëèòè÷åñêîé ñðåäû, äèñêóññèè, ïåðåòåêàþùèå îäíà â äðóãóþ â êðóãîâîðîòå ìíåíèé è ïðåäðåêàíèé. Ðå÷ü ñíîâà øëà î ïåðñïåêòèâàõ ìèðîâîé öèâèëèçàöèè, îá îïàñíîñòè ìîíîïîëÿðíîñòè ðàçâèòèÿ è òîìó ïîäîáíîì — âñåãäà àêòóàëüíûõ ïðîáëåìàõ, íà îñìûñëåíèå êîòîðûõ óõîäèëà, ìîæíî ñêàçàòü, âñÿ æèçíü ãàðâàðäñêîãî ó÷åíîãî ìóæà, è ÷åì ãëóáæå, êàçàëîñü áû, ïîñòèãàë îí ñ ãîäàìè ýòó íàóêó îðàêóëà, òåì ñèëüíåé ñòàíîâèëîñü îùóùåíèå ñèçèôîâîé íåèçó÷åííîñòè óïîðíî èçó÷àåìîãî — ïåðñïåêòèâ æèâóùåãî èçî äíÿ â äåíü ðîäà ÷åëîâå÷åñêîãî. È äóìàëîñü ïîðîé, ÷òî çà äîêóêà — âå÷íî ñòðåìèòüñÿ óïðåæäàòü ñóäüáó, âå÷íî ìàÿòüñÿ â ïîèñêàõ ñìûñëà æèçíè, òîãî, ÷òî íèêîãäà íèêîìó íå îòêðîåòñÿ íè ñåãîäíÿ, íè çàâòðà, íè ÷åðåç òûñÿ÷ó ëåò?! Íî ïîïðîáóé îòêàæè ñåáå â ýòîì íåèçáûâíîì çàáåãå ìûñëè â áóäóùåå, âîçìîæíî ëè íå èçâîäèòüñÿ, íå îò÷àèâàòüñÿ, íå ïûòàòüñÿ ðàçãëÿäåòü òî, ÷òî åùå òîëüêî ìàÿ÷èò íà ãîðèçîíòå?! Ñóäüáà áåç îáðàçà áóäóùåãî — áåñïëîäíà. Íî íàñêîëüêî òðóäíî âðåìåíàìè, ïðèçûâàÿ ñåáÿ ê íàó÷íîé íåâîçìóòèìîñòè, ê ïîçèöèè «íàä ñõâàòêîé», ðåøàòüñÿ îáúåêòèâíî ïðîãíîçèðîâàòü, ïðåäñêàçûâàòü, êóäà, â êàêèå ïðîïàñòè íîðîâèò çàêàòèòüñÿ òàê íàçûâàåìîå êîëåñî èñòîðèè, äà è êîëåñî ëè ýòî, âîçìîæíî, íå÷òî èíîå, ÷òî‑íèáóäü âîâñå íå ñïîñîáíîå êàòèòüñÿ, ÷òî‑íèáóäü âðîäå ñïëþùåííîãî îò ñòðàøíîãî óäàðà âåëîîáîäà ñ ðàçëåòåâøèìèñÿ ñïèöàìè, — âåäü ýòîé ôîðìå äâèæåíèÿ òàê è íå íàõîäèëîñü åìêîãî îïðåäåëåíèÿ â íàóêå. Ïðèáëèçèòåëüíîñòü, ýñêèçíîñòü, äåêëàðàòèâíîñòü — âå÷íûå ïðèçíàêè «êîëîêîëüíîé» ôóòóðîëîãèè, ýìïèðè÷íîé è äðàìàòè÷íîé îäíîâðåìåííî, è òåì íå ìåíåå áåðóùåéñÿ âñå èñòîëêîâûâàòü è ïðåäóãàäûâàòü. Îò èíûõ ïðîãíîçîâ, ñäåëàííûõ ñ òîé âûñî÷åííîé, íî øàòêîé «êîëîêîëüíè», ïîïðîñòó õîòåëîñü áåæàòü, êàê îò ÷åðíîé äîæäåâîé òó÷è, ñàìîìó ñòàíîâèëîñü ñòðàøíî îò ñâîèõ æå ïðîãíîçîâ, îò îùóùåíèÿ ðîêîâûõ êðóãîâåðòåé èñòîðèè, è ïðåæäå âñåãî îò íàñòóïëåíèÿ íåóêðîòèìûõ ñèë, îòêðûòî äîìîãàþùèõñÿ âåçäå è ïîâñþäó âëàñòè è òîëüêî âëàñòè, ïîðîæäàÿ íîâîå çëî âçàìåí ñòàðîãî, èáî âñÿêàÿ âëàñòü, ÷òî áû îíà íè çàÿâëÿëà î ñâîèõ öåëÿõ, êðîâîîáðàùåíèåì ñâîèì èìååò ïîâåëåâàíèå. Äëÿ äóøè, âîïðåêè âñåìó àë÷óùåé èñòèíû è íåäîñòèæèìîãî èäåàëà, ôóòóðîëîãèÿ â ýòîì ñìûñëå áûëà çàâåäîìûì òåðçàíèåì è ìóêîé. È, îäíàêî, îòêàçàòüñÿ îò èçâå÷íûõ ïîïûòîê ïðåäóãàäàòü áóäóùåå, ÷òî ïûòàëñÿ äåëàòü åùå áåññëîâåñíûé ïåðâîáûòíûé ÷åëîâåê, îòêàçàòüñÿ îò ýòîãî ñîâåðøåííî áåñêîðûñòíîãî çàíÿòèÿ, âîçìîæíî, èç ìåññèàíñêèõ ïîáóæäåíèé ïðåäðåêàòü ñóìàòîøíûì îòðîäüÿì ëþäñêèì ïóòè ïðåäïîëàãàåìîãî ðàçâèòèÿ, Ôóòóðîëîãó áûëî òðóäíî, âñå ðàâíî ÷òî îòðå÷üñÿ îò ñàìîãî ñåáÿ. Ñêîëüêî ëåò îòäàíî ýòîìó! Óäåðæàòüñÿ æå íà âûñîòå â ñîâðåìåííîì ïðàãìàòè÷íîì îáùåñòâå «ïðåäñêàçàòåëÿì» íå òàê‑òî ïðîñòî. Ïðîøëè òå ñëàâíî‑àíòè÷íûå âðåìåíà, êîãäà äåëüôèéñêèå ïèôèè ïðîðèöàëè è ãèáåëü, è òðèóìôû îò èìåíè áîãîâ. Óâû, â XX âåêå îòíîøåíèå ê îðàêóëàì êóäà êàê íàäìåííåå è ÿçâèòåëüíåé.
Îäíàêî è ýòî íå òàê ñòðàøíî. Ôóòóðîëîã è åãî êîëëåãè æèëè â ñâîåì êðóãó, ñâîèìè ïðîôåññèîíàëüíûìè èíòåðåñàìè. Ê ïðèìåðó, åãî íûíåøíÿÿ ïîåçäêà â Åâðîïó áûëà ñâÿçàíà íå òîëüêî ñ ñèìïîçèóìîì, íî è ñ ïðåçåíòàöèåé åãî íîâîé êíèãè, èçäàííîé âî Ôðàíêôóðòå‑íà‑Ìàéíå. Êòî‑òî íà ïðèåìå ïîëóøóòÿ ñêàçàë ïî ýòîìó ïîâîäó, îáûãðûâàÿ íåìåöêîå ñëîâî «ìàéí», ÷òî, ìîë, âåëèêèé ãîðîä íà Ìàéíå îïóáëèêîâàë âåëèêóþ êíèãó «Ìàéíå Õåðàóñôîðäåðóíã» («Ìîé âûçîâ ñàìîìó ñåáå»), êîòîðóþ âðÿä ëè êòî ìîæåò îïðîâåðãíóòü, êðîìå ðàçâå ÷òî ñàìîãî àâòîðà. À â òîé êíèãå îí ïîîòðÿõíóëñÿ îò ëåâà÷åñòâà, êàê îò ëèïó÷åãî ðåïüÿ. Ýòî äåéñòâèòåëüíî áûë âûçîâ ñàìîìó ñåáå, âåðíåå, áûëûì óâëå÷åíèÿì ìîëîäîñòè. Ïðåîäîëåíèå ýêñòðåìèñòñêîãî ïîâåòðèÿ âåêà ïðèõîäèëîñü íà÷èíàòü ñ ñàìîãî ñåáÿ.
Ïîñëå ïðåçåíòàöèè îí ïðîâåë ïðåññ‑êîíôåðåíöèþ, ðàçäàâàë àâòîãðàôû, çàòåì ñîñòîÿëàñü íåïðîäîëæèòåëüíàÿ ïîåçäêà ïî Ðåéíó, òàì æå, íà ïðîãóëî÷íîì ïàðîõîäå, îí äàë èíòåðâüþ «Øïèãåëþ». Ôîòîãðàôèðîâàëè ñòàðåþùåãî àïîñòîëà ôóòóðîëîãèè íà ôîíå ìåäëåííî ïðîïëûâàþùèõ ïðèáðåæíûõ ðåéíñêèõ ñêàë. È îïÿòü ëþáåçíàÿ øóòêà — ñòàðûå ñêàëû, ìîë, î÷åíü ïîäõîäÿò ê åãî îáëèêó, è ñàì îí çíà÷èòåëåí, êàê ñòàðàÿ ñêàëà. Íà ÷òî îí îòâåòèë ñ óñìåøêîé: «Ìîæåòå òàê è îçàãëàâèòü èíòåðâüþ — „Ðàçìûøëåíèÿ Ñòàðîé ñêàëû“. È ïðèøëîñü Ñòàðîé ñêàëå ïîðàññóæäàòü âñëóõ. À âîïðîñû áûëè âñÿêèå. ×òî çíà÷èò — áðîñèòü âûçîâ ñàìîìó ñåáå â íàóêå è, ñòàëî áûòü, â æèçíè? Íå åñòü ëè ýòî ðåâèçèÿ ñîáñòâåííîãî îïûòà è óáåæäåíèé? ×òî äóìàåò àïîñòîë: ïåññèìèçì — âñåãäà ôàòàëüíûé èòîã æèçíè? ×òî îí äóìàåò îá àâàíòþðèçìå â ôóòóðîëîãèè? È, íàêîíåö, íàñêîëüêî õîðîøî îí ñåáÿ ÷óâñòâóåò? Êàê åìó ýòî ðåéíñêîå âèíî?! Íó, ýòî çäîðîâî! Àìåðèêàíöû âñåãäà òàêèå. Îñîáåííî íåìåöêîãî ïðîèñõîæäåíèÿ!
È âîò òåïåðü, êàê ñïîðòñìåí, ñïåøàùèé â ðàçäåâàëêó ïîñëå íàïðÿæåííîãî ìàò÷à, ÷òîáû ïîñêîðåé îòêëþ÷èòüñÿ îò âñåãî, ñáðîñèòü íàêîïèâøååñÿ íàïðÿæåíèå, Ðîáåðò Áîðê ïûòàëñÿ â ñàìîëåòå îòâëå÷üñÿ, íå äóìàòü î òîì, î ÷åì ðàçìûøëÿë ïîñòîÿííî. È îäíàêî æå äóìàëîñü. Î íîâîé, áûòü ìîæåò, èòîãîâîé ìîíîãðàôèè. Ïðåäñòîÿëî çàâåðøèòü íåçàâåðøàåìîå — ñâîþ «Ïåñíü ïåñíåé». Åñëè óäàñòñÿ, êîíå÷íî. Åñëè óäàñòñÿ íà îñíîâå ìíîãîëåòíèõ èññëåäîâàíèé âûâåñòè ìûñëü ê ïîðîãó íîâûõ íàó÷íûõ ïðåäâèäåíèé. Ïî ìíåíèþ Ðîáåðòà Áîðêà, ñîâðåìåííîìó ÷åëîâå÷åñòâó ïðåäñòîÿëî ñòîëêíóòüñÿ ñ ñîâåðøåííî íîâûìè ïðîáëåìàìè, åãî îæèäàëè íåâåäîìûå ïðåæäå, îáùèå äëÿ âñåõ èñïûòàíèÿ, êàê, åñëè áû âäðóã îõëàäèëîñü ñîëíöå èëè, íàïðîòèâ, ñòàëî ãîðÿ÷åå, ýòî êîñíóëîñü áû âñåõ è âñþäó. Îñìûñëèâàÿ ýòè íîâûå ïðîáëåìû, ÷åëîâå÷åñòâî äîëæíî áóäåò îáíàðóæèòü â ñåáå ñïîñîáíîñòü íå òîëüêî îñîçíàòü òðàãè÷åñêóþ âîçìîæíîñòü ñâîåé ãèáåëè, íî, ÷òî ÷ðåçâû÷àéíî âàæíî, ýòî îñîçíàíèå äîëæíî ïîñëóæèòü òîë÷êîì ê îáíàðóæåíèþ íîâûõ ñïîñîáîâ âûæèâàíèÿ è îòûñêàíèÿ äàëüíåéøèõ ïóòåé è ôîðì ðàçâèòèÿ, ÷òî, â ñâîþ î÷åðåäü, äîëæíî ïðèâåñòè ê íîâîìó îáðàçó æèçíè, ê íîâîìó òèïó ìûøëåíèÿ. Íàïèñàòü îá ýòîì, ïðåäñêàçàòü ïóòü ãðÿäóùåãî ðàçâèòèÿ — ýòî è áûëà áû åãî, Ðîáåðòà Áîðêà, «Ïåñíü ïåñíåé»… Íî óäàñòñÿ ëè? Ðàáîòà îãðîìíàÿ… À âðåìÿ íåóìîëèìî…
Îêåàí ïîä êðûëîì âñå òàê æå áåñêðàéíå çûáèëñÿ, ìåðöàÿ áëèêàìè, èãðàþùèìè íà âîëíàõ. Ñîëíöå, áåçîáëà÷íàÿ âûñü, ïðîñòîð, ñòðåìèòåëüíûé ïîëåò — äâèæåíèå, êàê áû çàñòûâøåå íàâå÷íî íàä îêåàíîì… ×àñà ÷åðåç ïîëòîðà äîëæíà áûëà ïîêàçàòüñÿ áåðåãîâàÿ ÷åðòà ìàòåðèêà, è òîãäà íà÷íåòñÿ ïîñàäêà, è òîãäà êîí÷èòñÿ ýòà íåáåñíàÿ ïàóçà, è ñíîâà, ñ ïåðâûõ øàãîâ â ãîìîíÿùåì àýðîïîðòó, îí îêóíåòñÿ â ëþäñêîé îìóò.
À ïîêà ïîëåò ïðîäîëæàëñÿ, è Ôóòóðîëîãà æäàëî â ïóòè íå÷òî íåîæèäàííîå è íåîáû÷àéíîå.
Îí áûë íåâàæíåöêèì ôîòîãðàôîì‑ëþáèòåëåì, íî òåì íå ìåíåå âñåãäà íîñèë ñ ñîáîé ôîòîàïïàðàò è ùåëêàë âñÿêèé ðàç áåç ðàçáîðó âñå ÷òî âçäóìàåòñÿ. Îñîáåííî çëîóïîòðåáëÿë îí ðàçíîãî ðîäà íåáåñíûìè ïåéçàæàìè. Æåíà åãî Äæåññè ïðèõîäèëà â îò÷àÿíèå îò êîëè÷åñòâà íèêóäûøíûõ ôîòîãðàôèé, çàïîëîíèâøèõ èõ äîì. Â ìèíóòû ðàçäðàæåíèÿ îíà íàçûâàëà åãî ôîòîìóñîðùèêîì è ãðîçèëàñü óñòðîèòü õîðîøèé êîñòåð, íî ýòî íå îõëàæäàëî åãî ïëàìåííîãî óâëå÷åíèÿ. Èðîíèçèðóÿ íàä ñîáîé, îí ãîâîðèë: «ß ñòðàòîñôåðùèê è â íàóêå — â àáñòðàêöèÿõ âèòàþ, è â ôîòîãðàôèè — îáëàêà ëîâëþ â îáúåêòèâ!» Âîò è â ýòîò ðàç, ïîäóìàâ, ÷òî ñòîèëî áû ÷òî‑íèáóäü òàêîå ñíÿòü, ïîïîëíèòü ñâîþ êîëëåêöèþ êàêèì‑íèáóäü ïðè÷óäëèâûì îáëà÷êîì, âîëüíî ãóëÿþùèì ïî íåáîñêëîíó, ñëîâíî äèòÿ â õîðîøóþ ïîãîäó, îí ïðèëüíóë ê îêíó, èçãîòàâëèâàÿ ôîòîàïïàðàò. Íè÷åãî äîñòîéíîãî, ê ñîæàëåíèþ, íå îáíàðóæèëîñü, íåáî âîêðóã áûëî ÷èñòîå, ëèøü íåñêîëüêî áðîäÿ÷èõ òó÷åê ñëîíÿëèñü äàëåêî âíèçó.
È òóò, íà ðàçâîðîòå ñàìîëåòà ïî êóðñó, îí âäðóã óâèäåë ñ íàêðåíèâøåãîñÿ áîðòà áîëüøîå ñòàäî ïëûâóùèõ â îêåàíå êèòîâ. Îí óâèäåë èõ íàñòîëüêî îò÷åòëèâî, íàñòîëüêî åäèíîîáúåìíî â ïðîñòðàíñòâå è äâèæåíèè, ýòî áûëî ñòîëü îøåëîìèòåëüíî, ÷òî äóõ çàõâàòèëî. À âåäü îíè, êèòû, åìó ÷àñòî ñíèëèñü. Äà, ñíèëèñü ñìóòíûìè âèäåíèÿìè, ïëûâóùèìè â îêåàíå. È âðîäå áû çâàëè åãî ñ ñîáîé. È âîò òåïåðü êèòû íàÿâó. Íåâåðîÿòíîå çðåëèùå! Êèò ïëûëè êëèíîì, êàê æóðàâëè â íåáå. Ãîëîâ äâàäöàòü. Ñàìîëåò âûðîâíÿëñÿ, íî êèòû âíèçó áûëè åùå âèäíû. Ìîãó÷å âñïàðûâàÿ âîëíû, èçâåðãàÿ áóøóþùèå íàä ãîëîâàìè ôîíòàíû áðûçã, òî ïîãðóæàÿñü â ïó÷èíó, òî âíîâü âñïëûâàÿ ãîðîïîäîáíûìè òåëàìè, îíè øëè â åäèíîé óñòðåìëåííîñòè, íå îòêëîíÿÿñü è íå íàðóøàÿ ñëîæèâøåãîñÿ õîäà.
Çàáûâ îáî âñåì, óâëå÷åííûé ñèëîé è âîëåé äâèæåíèÿ êèòîâîãî ñòàäà, Ðîáåðò Áîðê âäðóã ïðåäñòàâèë ñåáå, ÷òî è ñàì îí ïëûâåò â ýòîì ãèãàíòñêîì çàïëûâå, ñðåäè êèòîâ, ÷òî îí êèòî÷åëîâåê, ÷òî âîäà ñòåêàåò ñâåðêàþùèìè ïîòîêàìè ñ åãî ñïèíû, êàê ãðîçîâîé ëèâåíü ñ õîëìà. È îí ïëûë â áóøóþùåì îêåàíå, ïîíèìàÿ ïðîñíóâøèìñÿ âäðóã ÷óòüåì èçäîííûì, ÷òî îòíûíå áóäåò ñâÿçàí ñ êèòàìè äî êîíöà äíåé ñâîèõ; è îòêðûëàñü â äóøå åãî òàéíàÿ ñóòü ýòîé âñòðå÷è: òî, ÷òî ïîñòèãíåò êèòîâ, ïîñòèãíåò è åãî, òî, ÷òî ïðîèçîéäåò ñ íèì, ïðîèçîéäåò è ñ êèòàìè…
Ñòàëî áûòü, ñíèëèñü îíè åìó íå ñëó÷àéíî? Íåò, ñîâñåì íå ñëó÷àéíî. Íî êóäà îíè ïëûëè â ýòîò ÷àñ òàê ïîñïåøíî? Êóäà îíè çâàëè åãî ñ ñîáîé, ñ êàêèì óìûñëîì? Ñîâñåì íå óâåðåííûé, ÷òî ÷òî‑íèáóäü ïîëó÷èòñÿ íà òàêîì ðàññòîÿíèè, îí âñå‑òàêè ùåëêíóë ôîòîàïïàðàòîì.
Â ñëåäóþùåå ìãíîâåíèå îí âûõâàòèë èç âûåìêè êðåñëà òðóáêó àâèàòåëåôîíà — ïîçâîíèòü äîìîé. Áûñòðî íàáèðàÿ íà òåëåôîííîì òàáëî áàíêîâñêèé ñ÷åò, êîä ãîðîäà, íîìåð äîìàøíåãî òåëåôîíà, îí ñáèëñÿ íà êàêîé‑òî öèôðå, ñíîâà íà÷àë íàáîð. Åìó íåîáõîäèìî áûëî ðàññêàçàòü æåíå î òîì, ÷òî îí âèäèò. Îí áûë â òàêîì ñîñòîÿíèè, êîãäà ÷åëîâåê íå ìîæåò ìîë÷àòü, íå ìîæåò ñ êåì‑òî íå ïîäåëèòüñÿ. «Íó ÷òî æå Äæåññè òàê äîëãî íå ñíèìàåò òðóáêó?! Ãäå îíà? Ìîæåò áûòü, âûåõàëà? Åäåò âñòðå÷àòü, òàê ðàíî? Íàäî ïîçâîíèòü â ìàøèíó!» Èìåííî åé, æåíå, ñïåøèë îí ðàññêàçàòü îá óâèäåííûõ êèòàõ, òî÷íî íå ìîã ñäåëàòü ýòî ïî ïðèåçäå. Íåäàðîì áëèçêèå äðóçüÿ ïîñìåèâàëèñü íàä Ôóòóðîëîãîì — îí äàæå âî ñíå åé âåðåí.
À êèòû â îêåàíå óæå ñêðûâàëèñü, óæå èñ÷åçàëè èç âèäó…
— Äæåññè! — âñêðè÷àë îí, êîãäà òà îòêëèêíóëàñü â òðóáêå. — Ïîìíèøü, ÿ ãîâîðèë òåáå, ÷òî ìíå ñíèëèñü êèòû?!
— Äà, à ÷òî? ×òî ñ òîáîé? Ãäå òû?
— ß òîëüêî ÷òî âèäåë èõ! ß âñòðåòèë êèòîâ â îêåàíå! Òû ïîíèìàåøü, ýòî áûëî, ýòî áûëî ÷òî‑òî ãðàíäèîçíîå, òàêîãî ÿ íèêîãäà â æèçíè íå âèäåë… Ýòî…
— Ïîñòîé, ïîñòîé, ÷òî òû òàê âîçáóæäåí? Ðàäè Áîãà óñïîêîéñÿ… Ðàññêàæåøü ïîòîì, äîìà. Êèòû! …Òóò ó íàñ òàêîå òâîðèòñÿ, ÷òî è íå çíàþ, ÷òî òåáå ñêàçàòü! Âñå â øîêå. Âñå ÷èòàþò «Òðèáþí»! Åñòü ó âàñ â ñàëîíå ãàçåòû ñåãîäíÿøíèå? Õîòÿ, êîíå÷íî, îòêóäà… Ïîêà âû ëåòèòå, òóò òàêîå òâîðèòñÿ! Ýòî ýêñòðåííûé âûïóñê «Òðèáþí», î íåì òîëüêî ÷òî îáúÿâèëè ïî ðàäèî è òåëåâèäåíèþ… Âñå êèíóëèñü ÷èòàòü…
— À ÷òî òàêîå? Ïîëèòè÷åñêàÿ ñåíñàöèÿ?
— Äà íåò. Åñëè áû! ß íå çíàþ, êàê òåáå îáúÿñíèòü. ß åùå ÷èòàþ. Ýòî — ñîâñåì èíîå.
— Íî âñå‑òàêè î ÷åì ðå÷ü? ×òî ýòî?
— Ïîñëàíèå êîñìè÷åñêîãî ìîíàõà ïàïå ðèìñêîìó! À âîîáùå‑òî îáðàùåíèå êî âñåì, êî âñåì ëþäÿì…
— ×òî‑÷òî? ×òî ýòî çà êîñìè÷åñêèé ìîíàõ? Íå ñìåøè, ïîæàëóéñòà. Ðàçâå ñóùåñòâóåò èíñòèòóò êîñìè÷åñêèõ ìîíàõîâ?
— ß íå ìîãó îáúÿñíèòü. Ýòî îãðîìíûé ìàòåðèàë. Âñå ÷èòàþò.
— Î ÷åì ýòî ïîñëàíèå? Â ÷åì åãî ñóòü? Íó, â äâóõ ñëîâàõ!
— Ýòîò êîñìè÷åñêèé ìîíàõ óòâåðæäàåò, ÷òî îí ñîâåðøèë âåëèêîå íàó÷íîå îòêðûòèå. Ïîëó÷àåòñÿ, ÷òî ëþäè òåïåðü âðîäå áû ñàìè ñìîãóò ðåøàòü, ðîæäàòüñÿ èì íà ñâåò èëè íåò.
— Äà òû ÷òî, Äæåññè?! — Ôóòóðîëîã îïåøèë. — Íè÷åãî íå ïîíèìàþ. Áðåä êàêîé‑òî. Êàê ìîæíî ïîäîáíîå óòâåðæäàòü?! À ãäå æå Áîã?
— Íå çíàþ. Âîçìîæíî, è Áîã ñîãëàñåí ñ ýòèì.
— Íè÷åãî ñåáå! ×òî òû ãîâîðèøü?! Òû ïîíèìàåøü, ÷òî òû ãîâîðèøü?! ×òî òàì ó âàñ òâîðèòñÿ?
— Ïðèåäåøü — ïðî÷òåøü. Âñå çâîíÿò äðóã äðóãó… Âñå â ðàñòåðÿííîñòè, ìíîãèå òàê âîçìóùåíû, ÷òî ãîòîâû ñòåðåòü «Òðèáþí» ñ ëèöà çåìëè. Äðóçüÿ ãîâîðÿò, ÷òî èìåííî òû äîëæåí âûñêàçàòüñÿ. Ðàçîáðàòüñÿ, ñêàçàòü, ÷òî âñå ýòî çíà÷èò è ÷òî áóäåò äàëüøå…
— À êòî îí, ýòîò êîñìè÷åñêèé ìîíàõ? Êòî‑íèáóäü èç àñòðîíàâòîâ, ñïÿòèâøèõ íà îðáèòå?
— Äà ýòî òîò ñàìûé íåâîçâðàùåíåö, ïîìíèøü, ïðîìåëüêíóëî êàê‑òî â ïå÷àòè, ÷òî îäèí ÷ëåí ýêèïàæà êîñìè÷åñêîé íàó÷íîé ñòàíöèè îòêàçàëñÿ âîçâðàùàòüñÿ íà Çåìëþ?
— Ïîìíþ, êîíå÷íî. Ïèñàëè, ÷òî îí ðóññêèé, ëåòàë ñ àìåðèêàíöåì è ÿïîíöåì. Íå ïîìíþ òîëüêî, êàê åãî çîâóò.
— Â ïîñëàíèè îí èìåíóåò ñåáÿ ìîíàõîì Ôèëîôååì.
— Ôèëîôåé? Ýòî åãî íàñòîÿùåå èìÿ?
— Íå çíàþ.
— Ýòî ðóññêîå èìÿ. Îò ðóññêèõ ñåé÷àñ âñåãî ìîæíî îæèäàòü. Îíè òàêîãî íàâèäàëèñü íà ñâîåì âåêó… Îòøåëüíèê, ñòàëî áûòü, óåäèíèëñÿ â êîñìè÷åñêîì ñêèòó è êèäàåò îòòóäà èäåè?! Ýòî íîâî!..

Глава вторая

Папе римскому!
Ваше Святейшество, прежде чем извиниться за беспокойство, причиняемое Вам из столь отдаленных мест во Вселенной — с околоземной орбиты, где я нахожусь в экспедиции на космической научно‑исследовательской станции вот уже третий год, мысленно преклоняю перед Вами колени, святой отец, и истово целую Вашу руку. Простите грешную душу мою и, если сочтете возможным, выслушайте мои, могущие показаться на первый взгляд абсолютно абсурдными, более того, вредоносными — с точки зрения нравственно‑исторического опыта — выводы из практических наблюдений и идеи, кровно выстраданные мною, быть может, по воле и внушению — осмелюсь предположить — самого Провидения. Иначе я не стал бы тревожить Вас, святой отец, прекрасно понимая, сколь большой дерзостью выглядит мое обращение к Вам. Надеюсь, однако, что в контексте письма мотивы моего обращения станут понятны.
Итак, начну сразу с сути. Судьбе угодно было сподвигнуть мою скромную особу на познание прежде неведомого свойства зарождающегося духа — рефлексии человеческого эмбриона, открытие и осознание существования которой, весьма возможно, приблизит нас к таинствам Божественного Промысла. Мне выпала удача экспериментально выявить скрытую до сего эту рефлексию, и я рассматриваю это как новый шанс совершенствования эволюции рода человеческого.
И потому покорно прошу Вас, святой отец, выслушать меня.
Повторяю, мне удалось совершить величайшее открытие, последствия которого, несомненно, скажутся на дальнейшей жизни человечества. Я вынужден говорить о себе подобным образом потому, что никто другой пока не в состоянии оценить того, что достигнуто, поскольку никто не имеет представления о характере открытий, не имеющих аналогов.
Я утверждаю, что в первые недели внутриутробного развития человеческий зародыш способен интуитивно предугадывать то, что ожидает его в грядущей жизни, и проявить свое отношение к потенциальной судьбе. Если это отношение негативно, у эмбрионов возникает сопротивление грядущему появлению на свет Божий.
Мною выявлен знак‑сигнал, которым эмбрион выражает это свое негативное отношение к рождению. Этот знак‑сигнал проявляется в виде небольшого пигментного пятна на лбу у женщины, вынашивающей такой плод. Я назвал это пятно тавром Кассандры, а зародыш, подающий негативные сигналы, — кассандро‑эмбрионом.
Поразительная способность проявлять свое отношение к грядущему и подавать сигналы бедствия свойствена человеческому эмбриону лишь в первые недели после зачатия. Затем эта способность угасает, что связано с тем, что плод постепенно примиряется с ожидающей его неизбежностью.
Неприятие кассандро‑эмбрионом предстоящей жизни, безусловно, имело место на протяжении всего бытия человеческого. Но никто никогда не придавал, да и сейчас не придает значения пигментному пятнышку на лбу у некоторых беременных женщин. Я не только расшифровал значение подобного пятна, но и нашел способ более явственно выявлять его, делать его более заметным. Для этого я провожу сеансы облучения, посылаю на Землю из космоса зондаж‑лучи. Направленные с орбитального модуля, они усиливают импульсы кассандро‑эмбриона в чреве матери. И небольшое пигментное пятнышко, которое раньше люди принимали за прыщик, под воздействием зондаж‑лучей начинает пульсировать и мерцать. Зондаж‑лучи незримы в атмосфере и совершенно безвредны для организма. Они направляются мною из космоса практически на все континенты, на всю планету. Цель этого облучения — тотальное выявление кассандро‑эмбрионов. Идет «космический опрос» эмбрионов. Суть того, что сообщает кассандро‑эмбрион, можно передать примерно так: «Будь на то моя воля, я предпочел бы не рождаться. В ответ на ваш запрос я посылаю сигналы, которые вы можете разгадать как предчувствие рока, беды, ожидающей меня, а значит, и моих близких, в будущем. И если вы эти сигналы разгадаете, то знайте, я, кассандро‑эмбрион, предпочитаю исчезнуть, не родившись, не принося никому лишних тягот. Вы запрашиваете — я отвечаю: я не хочу жить. Но если, невзирая на мою волю, меня принудят родиться на свет, я приму судьбу такой, какой она мне выпала, как и все люди во все времена. Как быть, решайте сами, и прежде всего зачавшая меня мать. Но сначала постарайтесь меня услышать и понять. Я — кассандро‑эмбрион! Пока еще не поздно распрощаться со мной, и я к этому готов. Я, кассандро‑эмбрион, буду много дней давать о себе знать, я, кассандро‑эмбрион, буду посылать вам свои сигналы. Я, кассандро‑эмбрион, не хочу родиться, не хочу, не хочу, не хочу… Я — кассандро‑эмбрион!» Разумеется, такая интерпретация сигнала кассандро‑эмбриона в каждом отдельном случае никого ни к чему не обязывает. Мерцающее на челе забеременевшей женщины тавро Кассандры вскоре потускнеет и исчезнет бесследно. И все забудется, если пожелать забыть, если пожать плечами и потом ни о чем не думать…
Но наука не может пожать плечами. Статистические данные, полученные на космическом компьютере, свидетельствуют о том, что количество кассандро‑эмбрионов с каждым годом возрастает.
Чем вызвано такое нарастание незримого бедствия — готовности эмбрионов уклониться от потока жизни, исчезнуть в небытии, не вступать в борьбу за существование — и что оно предвещает? Есть ли смысл извлекать уроки, собственно, из мистической стихии, лежащей за пределами нашего обыденного опыта? И если да, то правомерно ли экстраполировать страх едва зародившегося организма на реальную жизнь вовне? И не эта ли жизнь и является первопричиной апокалиптического самоощущения плода в материнском лоне? Мать — это слепок мира. Не становится ли она, мать, невольным проводником фатальных влияний окружающей действительности на плод?
Все эти вопросы требуют ответа.
Но прежде чем продолжить, я попытаюсь объяснить, почему я обращаюсь в данной ситуации именно к Вам, Ваше Святейшество, к главе римско‑католической церкви.
Побудило меня обратиться к Вашей равноапостольной особе не только то, что Вы наместник Иисуса Христа, преемник св. Петра, что Вы обладаете в силу этого мировым авторитетом, это само собой, но и то, что Ваша личность интегрирует в себе нравственные убеждения и духовные ценности огромного числа людей, населяющих Землю. И, обращаясь к Вам, я обращаюсь ко всем современникам своим и, кто знает, возможно, и к потомкам нашим.
Разумеется, Вы вправе счесть мое обращение неуместным, дерзким и прочее и прочее, но в любом случае рассмотрение затронутой выше проблемы «эмбрионального пессимизма» невольно коснется чувствительной темы католического видения чудесного проявления Божественной воли — таинства рождения…
Я не католик, но это обстоятельство нисколько не умаляет моего искреннего уважения к католической вере. В моем представлении любая религия, не закосневшая в упоении собственной исключительностью, может служить резонатором для множества голосов, как небо служит простором для полета разных птиц… Окажись я в этом смысле птицей перелетной над католическим небосклоном, был бы счастлив…
Да, я всегда разделял в душе католические нравственно‑этические догматы, находя в них общеприемлемые для всех нормы, наилучшим образом отвечающие логике жизни и в силу этого обладающие универсальной значимостью. В особенности когда речь идет о том, что постоянно терзает наши души сомнениями и муками, — о проблеме абортов. Не эта ли радикальная акция, ставшая столь же банальным делом, как открывание консервной банки, оборачивается для нас всякий раз мучительной наглядностью судьбы — так несложно, так запросто, значит, решается, быть или не быть человеку!. Родиться или не родиться, жить или не жить ему! Все зависит от разного рода привходящих причин, от превратностей, подчас сугубо житейских. И — говорят многие — при чем тут Бог? Бог тут ни при чем. Бог дал начало благословенной жизни. А дальше все решаем мы сами, люди, имеющие право сохранить или, напротив, уничтожить завязь. На этом многолюдном «толковище» неутихающих споров позиция католической церкви, отстаивающей безусловный запрет абортов, мне представляется наиболее верной, я бы сказал, соответствующей изначальному устроению жизни, какова она от сотворения, ибо в каждом крохотном зародыше, в каждом возобновляющемся варианте заключен неповторяющийся шифр движения вечности, каждое зародившееся существо закодировано в череде времен с последующим воспроизведением себе подобного, и все это изначально заложено Творцом в конструкции мироздания…
Да, потому и хочется напомнить вслед за католиками, что аборт означает прямое разрушение Божественного замысла. Много раз сказано о том, что аборт — насильственный акт, равносильный умышленному убийству, что аборт находится в прямом противоречии с первозаповедью «Не убий!», с библейским благословением «Плодитесь и размножайтесь!».
Все это, разумеется, так. Но есть ведь и другая позиция. Разве не раздаются повсеместно голоса, призывающие не вмешиваться в решение зачавшей женщины, а то и прямо агитирующие — якобы в интересах личности и общества — прибегать к абортам без лишних сомнений… И трудно возразить что‑либо, когда будущая участь еще только зачатого существа заранее обусловлена поджидающими его в мире невзгодами — беспросветной нищетой и болезнями, насилием, пороками и унижениями… И потому категоричные транспаранты над головами участниц женских шествий, вроде «Мой живот — мой!», что означает попросту: «И катитесь все от меня подальше!», мало кого шокируют, как мало кого отвращают циничные, заявления спившихся женщин на сносях, что, мол, выпью еще, а завтра выкину из себя эту гадость, тунеядца, и буду гулять, буду шиковать, и никаких проблем… И что мне ваш Бог, и что мне ваш грех?! Да плевать мне на все, коли на меня все плюют!.. Будущего человека выкидывают в момент, как некий отброс… И тому находятся многочисленные оправдания, не лишенные самой жесткой логичности.
Массовые выступления против деторождения повсюду множатся, заявляя о себе самым вызывающим образом, напирая декларациями в парламентах, шумя в феминистских движениях, на площадях и улицах, в толпах… Во многих странах свобода от продолжения рода не только затребаванаг но и вырвана. Не тупик ли это жизни?
И в то же время наглядна жуткая участь беременных женщин, бросаемых повсюду на произвол судьбы. Кому нужны вынашиваемые ими дети? Так думают многие, очень многие и в пустынях Африки, и на улицах сверкающих городов. Все больше углубляется пропасть между необходимостью и возможностью. И в то же время… И в то же время не утихают в нас сомнения и терзания — так ли мы живем, все ли делаем, чтобы не пресекался род человеческий?
Но сколько же можно в самоистязаниях мысленных жалобно сетовать и беспомощно вопрошать — остановить ли нам продление потомства, поскольку счастья на Земле не находим, или перекинуться на другие планеты, если бы вышла на то соответствующая Санкция? Настолько все безысходно!
Обо всем этом много толковалось, и много истрачено полемического пыла, и все уже пресыщены мазохизмом; я же вынужден говорить об этом заново, точно я действительно свалился с Луны. Я вынужден обращаться через Вас к человечеству, потому что на всех обрушилась новая, неведомая прежде беда: мы узнали, что эмбрионы взывают к нам, и теперь нельзя не думать об этом!
Возможно, это не только беда, а и новое испытание духа, ниспосланное нам свыше в провиденье дальнейшего пути рода человеческого. Но куда выйдем мы на пути этом неизведанном? Что ждет нас впереди? Куда нам деться от гласа кассандро‑эмбрионов, говорящих в нас о нас?
Открылась бездна, о которой мы не подозревали. Наступил срок мировой… Будем ли мы жить вне истины?
Именно поэтому я обращаюсь к Вам, святой отец, с этим посланием, чтобы вы могли, если сочтете нужным, со всей определенностью оценить открытое мною явление, для человечества столь же неожиданное, как если бы в небе появилось вдруг из глубин Вселенной второе солнце рядом с первым…
Я в большом смятении. Оптическое оборудование станции сближает меня с Землей, казалось бы, настолько, что расстояние почти не играет роли в восприятии земной действительности, и все же физически — я в космосе. И как бы мне хотелось в этот момент внезапного осознания человечеством подлинного положения вещей находиться непосредственно на Земле нашей грешной, среди людей. Но мой долг — находиться на посту. Я обязан быть на орбите, на научной станции, поскольку я, космический монах Филофей, несу полную ответственность за свои действия, а именно — за неуклонно и систематически проводимые мной сеансы облучения зондаж‑лучами, направленные на выявление флюидов кассандро‑эмбрионов. Метод этого провоцирующего появление тавра Кассандры облучения, разработанный мной, целиком на моей совести.
И я очень обеспокоен возможной реакцией землян. Люди еще никогда не сталкивались с такого рода безапелляционным вызовом. И люди столкнутся с собой внутри себя…
Я боюсь за психическое состояние людей. Я боюсь, что, когда они узнают, что означает эта крохотная точечка мерцающего эпителия на лбу у будущих матерей, это обернется для всех великим шоком.
В минуты слабости я мысленно взываю к Богу, плача и сетуя, что именно мне суждено было первым понять тайну эсхато‑эмбрионов, распознать знак Кассандры, сей проклятый знак беды, затаившейся в генетическом подполье и лишь теперь обнаруженной. Даже Фауст, заглянувший в глаза изощренной дьявольщине, и тот не позавидовал бы мне. Я прошу Господа сжалиться надо мной, освободить меня, слабого человека, от непосильного груза. Никому и никогда такого не выпадало. Но почему же именно я?..
Никто и ничто не принуждает меня к тому, что я совершаю сейчас, обращаясь к Вам, Ваше Святейшество! Может быть, стоило бы мне умолчать, унести с собой в могилу эту открывшуюся мне тайну? Поступи я так, кто бы знал о ней, кто бы мог бросить мне укор и обвинения?..
Так зачем же я несу эту неслыханную ересь людям? Не затем же, чтобы породить бессмысленный переворот в умах, анархию и смуту духа, чтобы искалечить семьи, посеять тяжкие сомнения в каждом, кто призадумается и ужаснется, — есть ли смысл в продолжении бытия в потомках, а стало быть, и в самой юдоли земной? Как быть дальше? Чем компенсировать утрату незыблемости устроения жизни, унаследованного еще от Адама и Евы?
Много раз спрашивал я себя и много раз отвечал себе… Ни при каких обстоятельствах, ни из каких соображений не имею я права умалчивать о том, что открылось мне в скрытой эмбриональной стихии, — ведь, повторяю, число кассандро‑эмбрионов непрерывно растет. Причина этого — в эскалации в подкорке мирового сознания ощущения порочности и гибельности вечно экстремального людского бытия. Тавро Кассандры — закадровый голос эмбрионального эсхата, напряженно и отчаянно ожидающего уже в утробе матери приближения конца света. Это убивает в нем естественную тягу к жизни.
И разве можно теперь, в наши дни, в условиях постиндустриального общества, скрывать от мира подобное положение вещей?! Нет, безусловно, такое сокрытие было бы преступлением против человечества, против самих себя.
Мы находимся в преддверии нового скачка нашего самосознания, ибо отныне мы, как бы ни хотели, не сможем закрывать глаза на тот факт, что эмбрион не безучастен к тому, в какой генетической ойкумене он возникает в качестве будущей личности, то есть каковы мы: мы — жизнеобразующее начало, мы — эпоха, мы — личности. Он тревожно глядит в перископ своей судьбы — зазеркальной подводной лодки, носимой в зазеркальном море будущей жизни. А не стоит ли нам самим вглядеться в этот перископ кассандро‑эмбриона? Не мы ли сами причина сокрушающих нас штормов?
Страшусь думать: не есть ли кассандро‑эмбрион проявление нашего самоотречения от своей предназначенности в мире? Как же могли мы, по идее богоподобные существа, докатиться до такого состояния? Сколь же надо было «преуспеть» людям, в какого свойства делах и мыслях, чтобы подвести эволюцию к подобным апокалиптическим сдвигам уже на стадии зародыша!
В этом факте дает о себе знать все то, что годами, веками накапливалось, суммировалось в генах, как в компьютерной памяти. Сегодня нам дано обнаружить экранное отражение этой рефлексии эмбриона — тавро Кассандры. И велением судьбы именно я посылаю из космоса выявляющие это тавро зондаж‑лучи. И потому слово сегодня за мной. И я, космический монах Филофей, хочу высказаться до конца. Это мой долг.

Позвольте, Ваше Святейшество, принося извинения за злоупотребление Вашим временем, продолжить свое, возможно, излишне многословное послание.
Как же нам быть дальше, зная, что являет собой тавро Кассандры? Чтобы понять это, надо наконец открыто признать: зло, совершенное субъектом, не уходит физически вместе с ним, с кончиной его века, а остается в генетическом лесу фатальным семенем, ожидая вероятного часа икс, когда оно даст о себе знать подобно мине замедленного действия.
Кстати, о мине замедленного действия, уже реальной, а не в переносном смысле. Происходило это в Афганистане, когда туда был брошен так называемый ограниченный контингент советских войск. Политическая подоплека недавних событий достаточно хорошо известна, а я веду речь конкретно о том, как устраивались воюющими пришельцами так называемые «трупные» ловушки. Тело врага подбрасывали в окрестностях его селения, где‑нибудь поблизости от дороги, на приметном месте, подложив под убитого специальную мину на боевом взводе. Сами же «контингентщики» залегали в засаде с кинокамерой, чтобы заснять то, что произойдет. Стоило людям кинуться к убитому, чтобы унести труп для погребения, как раздавался взрыв и пришедших убивало на месте. А на пленке высокой чувствительности запечатлевались со всеми подробностями последние мгновения… Вот к убитому афганцу подбегает жена. Соседи пытаются удержать ее, но она в слезах, с криком кидается к трупу мужа, и мощный взрыв накрывает ее и пришедших с ней. И не стало людей. И все подробно заснято. А в другом кадре — перепуганные дети. Они бегут с плачем к распростертому на земле отцу, и снова взрыв раскидывает окровавленные тела по сторонам… Случайный путник, не посмевший равнодушно проследовать мимо убитого при дороге. Слезает с седла, склоняется, переворачивает убитого за плечо, чтобы глянуть, кто бы это мог быть, и снова ослепительный взрыв. И снова смерть. И лошадь с раскроенным черепом убегает прочь нелепым скачем, потом валится с ног, дергается судорожно, храпит. И все это снято… Таким образом фиксировались наиболее выразительные из операций по устройству «трупных» ловушек. И то, что было таким способом запечатлено, засчитывалось как выполненное боевое задание и где‑то в штабах оценивалось соответствующим образом. Какие‑то люди, просматривавшие пленку, видели в этих эпизодах воплощение своих указаний и целей. Но кто они, с профессиональным удовлетворением следившие за событиями на экране? И те, кто преступно подстраивал такие ловушки смерти, тщательно фиксируя результаты своей работы на кинопленке, кто же они, откуда они? Их родословная неизвестна, их предков не сыскать. Остается только гадать по следам, уходящим в туманную размытость минувшего.
И напрашивается вопрос — откуда они, вечно живущие впрок и всегда в пику самому Господу, на которого мы, злоупотребляя Его неиссякаемой милостью, неизменно полагаемся как на высший гарант, вознося в душе молитвы в надеждах, — так вот откуда они, те, от кого тянется неистребимый генетический задел стартующих в нас злодеяний?
Откуда? От кого они сами? Риторический, разумеется, вопрос… Но от этого не легче. Откуда все это тянется? То ли от первобытного пращура, сжигавшего в пещере заживо замурованных, то ли от сладострастного маньяка, вымещавшего свою садистскую патологию на муках задушенной жертвы, то ли еще от кого‑то, да мало ли от кого в той сатанинской бездне мрака и жестокостей, накопленных за тысячелетия; и как не вспомнить в этом вековечном списке о тех, кто был палачом у подножья восседавшего на троне такого же палача, или о тех, уже знакомых нам по опыту, одержимо‑яростных глашатаях в стаях партийных, кто клекотал с балконов и трибун, возжигая революции и войны с тем бОльшим остервенением, чем слаще предвкушал чудовищно, эротически желанную власть.
Кровь и власть — вот тот гумус, на котором семена зла всходят вовеки… Зло сменяется злом, оставляя семена свои для следующего зла…
Так стоит ли ходить по дебрям прошлого с факелом, высвечивая мертвенные лики, когда в памяти многих еще жива эпоха, способная сказать нам немало в этом смысле, — эпоха Сталингитлера, или же, наоборот, Гитлерсталина. Двуединая сущность их стоила человечеству столько крови, что мировая статистика все еще, спустя многие десятилетия, не может подытожить истинное число жертв, вовлеченных в их междуусобную войну, кровавую, мировую, когда сцепились в противоборстве не на жизнь, а на смерть две головы физиологически единого чудовища. Мог ли быть фашизм без большевизма? Мог ли быть Гитлер без Сталина и наоборот? Леденеет кровь живущих в XX веке при мысли о разнорожденных, но единоскрестившихся в карме преисподней Сталингитлере и Гитлерсталине.
И кто знает, не пытался ли в свое время кассандро‑эмбрион, которому грозило явиться на свет то ли Гитлером, то ли Сталиным, не пытался ли он, несчастный зачаток будущего некрофила, оповестить внешний мир, и прежде всего вынашивавшую его во чреве мать, о своем предощущении будущего через тавро Кассандры, не испытывал ли он инстинктивного содрогания, желания уклониться от той зловещей роли, которая ему предстояла?!
Трудно сказать, что было бы, не появись они на свет… В таких случаях обычно говорят — историю не переделаешь. И, тем не менее, обречена ли она была развиваться непременно по кровавой кривой, вычерченной Гитлером и Сталиным для восхождения на кровавую вершину жестокости и античеловечности, не виданных ни в какие предыдущие времена? Эти двое побратимов во зле сумели столкнуть миллионы людей между собой и, в конечном счете, человечество с самим собой, как если бы население планеты той поры поставило себе целью самоликвидироваться, самоуничтожиться, исчезнуть навсегда, продемонстрировав напоследок бездны человеконенавистнических деяний. И если не вдаваться во все причины, приведшие историю к такому кромешному исходу, стоит подумать над тем, насколько соответствующими оказались для успешной реализации зловещего тиранического комплекса, безусловно, депонированного в наследственности субъектов, о коих идет речь, тогдашние люди, тогдашнее мировое сознание, вскормившее и взлелеявшее сталинизм и гитлеризм себе же на беду.
Те воды утекли. Никто не скажет, какие невосполнимые шансы прогресса и благоденствия были упущены историей, сколького людского горя, скольких несчастий можно было бы избежать, предотвратить в истоках, обладай люди научным методом провиденья и, в частности, знай они о кассандро‑эмбрионах, подающих сигналы через тавро Кассандры. Увы, о том, что таится в собственной генетической структуре, человечество узнало слишком поздно…
Но вот сказано новое слово на пути познания трансцендентальных способностей эмбрионов. Ожидают ли нас вслед за этими открытиями чудеса? Нет. Никому не изменить изначально предпосланных человечеству энергии Добра и наряду с ней и вопреки ей — энергии Зла. Они равные величины. Но человеку даны преимущества разума, заключающего в себе неисчерпаемое движение вечности, и, если человек хочет выжить, если он хочет достичь вершин цивилизации, ему необходимо побеждать в себе Зло. Ведь вся жизнь людей протекает в беспрестанных к тому попытках, и в том главное наше предназначение.
Вот приоткрылась неизвестная прежде тайна, существующая в нас самих. Кто скажет, не совершен ли в данном случае колоссальный прорыв в ранее незатребованные пределы живого духа? Не обнаружены ли новые кванты внутреннего мира?
Так ли это или нет — трудно сказать, но я хотел бы еще раз обратить внимание общества на то, что открытие кассандро‑эмбрионов привносит в нашу жизнь ряд новых проблем, с которыми мы никогда не сталкивались.
Кто скажет, как следует относиться к сигналу кассандро‑эмбриона? Как вести себя родителям? Придавать ли тавру Кассандры фатальное значение? Или, напротив, выкинуть из головы? Махнуть рукой, благо через недели две странная точечка, тихо мерцавшая особенно заметно по ночам, когда зачавшая мирно спит, исчезнет, угаснет сама по себе, и все, Бог даст, забудется.
Да, можно, наверное, и так. И все равно невольно вспомнится родителям об этом, когда новорожденный появится на свет в положенный срок, вспомнится. И в дальнейшем, не исключено, припомнится; возможны различные критические ситуации в детстве, в судьбе матери, в жизни семьи, и всякий раз сердце будет больно сжиматься от напоминаний непрошеных, и будут являться всякие мысли о том эфемерном пятнышке, порождая неизбежные вопросы. Странно, мол, подумается, почему этот знак коснулся только их дитя, ее дитя. Был ли подобный знак у других матерей, а если был, то так же ли скрывают они это от всех и от себя, стараются не вспоминать, забыть как нечто мистическое? А что, если каким‑то образом и ребенок подозревает об этом, пусть это таится лишь в его подсознании, смутно, как зыбкий сон, и вообще отражается ли это как‑то на его психике?
Но ведь это только первая волна вопросов и сомнений. На дальнем горизонте их куда больше, и они куда сложнее. Разве не подумают родители при этом о себе, о своей прямой или косвенной вине? Может быть, они, она, он во всем были виноваты? И это самое тяжкое, поскольку самообвинения всегда гипертрофированы. И тут неизбежно возникает мучительный вопрос, что именно могло повлиять, чем объяснить, что именно их плод подавал сигналы бедствия, — вот о чем будут думать родители. И нетрудно представить себе, как они обреченно будут включать в круг всевозможных факторов, воздействовавших каким‑то образом на эмбриона, не только себя как биологических зачинателей, но и все, с чем связан их быт, их жизнь в обществе: их социальное положение, претензии, амбиции, убеждения — все, что обусловливает, формирует и сотрясает жизнь человека, со всеми вытекающими отсюда житейскими понятиями — что справедливо, что несправедливо, что хорошо, что плохо и т. д.
Подобная взаимосвязанность самых различных проявлений бытия следует из того, что зарождение плода есть центральное событие в Пространстве и Времени, это завязь истории в архетипах природы.
Кассандро‑эмбрион обладает необыкновенно обостренной интуицией, особым предощущением эпохи. Поэтому осмысление его импульсов — это прежде всего повод для нашего собственного осмысления мира, который мы хаотически сооружаем вовне и внутри себя. В этом смысле тавро Кассандры, возможно, открыто нам по замыслу Всевышнего как толчок к новому проникновению в суть действительности, к анализу прежде не доступного нам. И каждый волен делать выводы сообразно своим понятиям и устремлениям души.
Пользуясь этим правом в данном случае, говорю и я, космический монах Филофей, находясь на орбитальной станции и ведя отсюда свои наблюдения. Обращаюсь к землянам. Задумаемся ради искомого смысла жизни, дарованной нам Творцом, о том, что порождает эсхатологический комплекс у кассандро‑эмбриона в его начальном приближении к миру, в котором мы живем.
Всякие предположения могут быть на этот счет. Есть они и у меня. Совершенное оборудование космической станции позволяет мне принимать телевизионные передачи, которые ведутся в разнос время на разных континентах. Оптические приборы дают возможность видеть все на поверхности Земли с разных точек и в разных ракурсах. У меня перед взором панорама повседневной жизни землян, более широкая, чем если бы я находился на Земле. Я не праздный наблюдатель, моя программа космически‑земная, я — экспериментатор, взявший на себя, не побоюсь этого сказать, величайшую ответственность перед нынешним и будущим человечеством. И это не громкая фраза, так оно и есть. А потому я не могу позволить себе ни единого слова, не отвечающего, насколько мне дано судить, исчерпывающей истине. Я верю, что мои исследования направлены на предупреждение от рукотворного, творимого нами самими в душах наших конца света. Я пытаюсь сказать во всеуслышание то, что не позволяют нам сказать самим себе вечно доминирующие над нами эгоизм и ханжество.
Я провожу эксперименты по системному выявлению тавра Кассандры, не оповещая об этом ничего не подозревающих женщин. Это все равно как если бы все попадали под один дождь. И хотя эти незримые зондаж‑лучи совершенно безвредны для здоровья, всякий раз при мысли о том, что я причиняю людям душевную боль, мне становится не по себе.
Но я не могу избавить их от переживаний в тех случаях, когда в ответ на космический «запрос» будет иметь место явственная мета сигнальной реакции кассандро‑эмбриона. Тут уж судьба, и от этого никуда не деться. Важно понимать, что судьба эта, будучи конкретно‑индивидуальной, в то же время обнимает всех, все общество в целом, поскольку причины этой беды — мировые.
Хотим мы того или нет, кассандро‑эмбрионы и тавро Кассандры — реальность. И потому я буду неуклонно продолжать свои космические исследования, о чем объявляю открыто, сострадая тем, кого это коснется или уже коснулось на Земле. Люди должны знать правду о себе. В этом мой долг перед Богом. Но здесь начинаются и мои адские тревоги, святой отец, о которых я не могу умолчать, и потому выношу их на общий суд.
Повторяю, я осознаю, что несу ответственность и перед кассандро‑эмбрионом, тайну которого я открыл и разглашаю (но ведь он сам добивается разглашения!), и перед матерью, его зачавшей, ибо, не знай она значения тавра Кассандры, жила бы себе спокойно.
И даже сейчас, когда я набираю на компьютере вот эти живо бегущие строки, мне тяжко, мысль о том, имею ли я право поступать таким образом, мучает меня.
Я оглядываюсь в стенах орбитального корабля, отлетаю в невесомости подальше от компьютера, растерянно блуждаю взором, как бы ища нечто такое, что отвлекло бы меня, сохранило бы мою внутреннюю уверенность в том, что я прав, сообщая о своем открытии миру, и взгляд мой падает на телеэкраны по обеим сторонам станционного корпуса. Все экраны светятся, живут, идут телепередачи из разных стран, на разных языках. Вот она, земная действительность, во всех своих ипостасях и неповторимой разности, от рекламы до спорта, от судебного репортажа до встречи в аэропорту официального лица и т. д. и т. п.
Среди всего этого глобального пейзажа мое внимание приковывает к себе экран, на котором какая‑то шумная, наэлектризованная уличная демонстрация. И почему‑то полицейские, их немало, идут вместе с протестующими демонстрантами. Все улицы запружены, съемка ведется с разных точек, в том числе и с высоты, звучат взволнованные голоса. Голос репортера, передающего с места событий, голос диктора студии тонут в уличном гуле и криках. Где это происходит? Кажется, в Италии. Так далеко и так близко — все рядом: блеск глаз, жестикуляция, нервное выражение лиц. Да, это в Сицилии. Наспех написанные транспаранты над головами. Ну, конечно! Опять мафия! Опять террористы! На этот раз убит главный судья, вслед за прокурором! Коварно, наглядно и беспощадно. Дистанционно управляемым взрывом на проезжей части улицы все разнесено в клочья и сожжено — всё и все, кто оказался в тот роковой момент рядом, когда проезжали тут на автомобиле судья и его охранники. Сработано все «безупречно» и на виду у всех.
Демонстранты в отчаянии… Они прут рекой. Но против кого они выступают? Что может эта масса людей? Не находятся ли сами мафиози среди демонстрантов, смеясь в душе над ними? Демонстрация схлынет через час‑другой, а они останутся при своих интересах, называясь громко мафией, картелями, синдикатами и даже империями. Под их невидимым диктатом находятся уже целые страны, колонии мафии!..
Демонстранты идут… А над ними вдруг появляется стремительно летящий вертолет, густо разбрасывает листовки и тут же исчезает за крышами. Это происходит на моих глазах. Люди хватают листовки, падающие им на головы. На листовках изображена смерть — череп с костями… О смерти нагло уведомляет мафия. Всем смерть, всем, кто против мафии! Взрыв ревущего негодования сотрясает людей. На глазах у многих слезы. Я останавливаю взгляд на молодой женщине в полицейской форме, в берете, сбитом набок, с развязавшимся галстуком. Женщина‑полицейский с видеокамерой, судя по всему, ведет оперативную съемку. Она успела заснять вертолет. Хотя что это даст? Мафиози не так глупы — вертолет будет перекрашен, искрошен, все, что угодно. Вот ее помощники с микрофонами. Они о чем‑то быстро, возбужденно говорят. Я их понимаю. Сколько полицейских гибнет ежедневно в мире от рук мафии! И им это грозит. И ей тоже. Но что я вижу: на лбу ее обнаженном характерное пятнышко — тавро Кассандры! Да, как знал! Я приближаю и укрупняю этот кадр и убеждаюсь, что не ошибся. Боже мой, хотя ей, сотруднице полиции, сейчас не до этого, но знает ли она, что глубинное ее неприятие мира, против которого она сейчас вместе с демонстрантами протестует, передалось ее будущему ребенку. Вот он, сигнал бедствия на лбу ее. Да, это практический результат одного из моих орбитальных сеансов по выявлению ответной реакции кассандро‑эмбрионов на зондаж‑лучи.
И я думаю о том, что если этому или какому‑либо иному кассандро‑эмбриону суждено будет появиться на свет, то со временем именно он (или она) может оказаться одним из самых ужасных преступников. Многим людям, всему обществу принесет он страдания и несчастья, пойдет на уголовные преступления по той, помимо всего прочего, причине, что в нем скажется подспудный комплекс врожденной мстительности — его вынудили родиться, его вынудили принять этот мир! Сам он впоследствии ничего не будет помнить о драматическом начале внутриутробной жизни своей, но комплекс мстительности даст опасные всходы. Хорошо, если повезет, если он, этот кассандроноворожденный, окажется впоследствии в такой среде, которая сможет интегрировать его негативный генетический задел, нейтрализовать его; в других же обстоятельствах для развития зла никаких усилий не потребуется, — так же, как камень сам катится под гору, все больше набирая скорость, так и при этом исходе судьбы — все катится само собой.
Вслушиваясь в сигналы кассандро‑эмбрионов, я думаю об их будущем и сострадаю им. То, что исходит от них, — это бумеранг, это мы сами, перевоплощенные в нашем беспрерывном грехопадении в импульсы нарастающего страха. И потому эти сигналы — голоса кассандро‑эмбрионов — должны быть услышаны на Земле, а смысл их взываний воспринят с пониманием.
Нет, это не сиюминутность, речь идет о вечности. Вечность вечна сама по себе, а человеку положено добиваться, продлевать кредит на вечность из рода в род единственным способом — нравственным самосовершенствованием. Прогресс — лишь техническое приложение к идее. Ядерное оружие в руках фанатичного диктатора, готовящегося уничтожить, если потребуется, весь мир, — яркая тому иллюстрация.
Будут ли земляне озабочены сигналами кассандро‑эмбрионов, воспримут ли их как предвестие генетического заката и, стало быть, заката человеческой цивилизации?
Боюсь предсказывать. Боюсь, что сомнения и терзания замкнутся в пределах каждого частного случая и каждый знак Кассандры вызовет соответственно свою развязку, свой финал…
Опасаюсь, что большинство женщин — и вряд ли мужья станут им препятствовать — постараются побыстрее избавиться от такого не совсем обычного плода. Первое, что придет им на ум, — аборт как самый радикальный выход. И моральное оправдание тому, можно сказать, бесспорно — к чему, мол, плодить заведомо несчастных людей? Их и без того хватает на свете. И кто посмеет осудить их, прибегнувших к аборту?! Кто? Общество? История? Мораль? В истории общества — истоки зла, оседающего генетическим страхом, а мораль так часто уклончива перед циничным натиском действительности.
И вот тут, Ваше Святейшество, я считаю своим долгом уточнить свою позицию. Будучи убежденным сторонником католического запрета на аборт, я тем не менее не мог бы высказать категорического осуждения в адрес тех, кто, обнаружив тавро Кассандры, предпочтет прибегнуть к аборту, при том, кстати, что такой исход отвечал бы и стремлению самих кассандро‑эмбрионов.
В результате мы сталкиваемся с чрезвычайно сложным противоречием. Радикальные действия (аборты) не решают, а скорей, напротив, усугубляют ключевые проблемы мирового сознания — остаются незатронутыми причины, порождающие эсхатологический комплекс у зародыша.
Вот череда невзгод, о которых не может не думать будущая мать:
— голод,
— трущобы,
— болезни и среди них СПИД,
— войны,
— экономические кризисы,
— социальные штормы,
— преступность,
— проституция,
— наркомания и наркомафия,
— межэтнические побоища,
— расизм,
— катастрофы экологические, энергетические, — ядерные испытания,
— черные дыры,
и т. д. и т. д.
Все это рукотворно, все это порождено самими людьми. Масштабы бедствий людских приумножаются из поколения в поколение. И все мы в том соучаствуем. И вот, наконец, Провидение останавливает нас на краю бездны, дает о себе знать через тавро Кассандры…
Я еще раз заявляю, что мои космические исследования по выявлению сигналов кассандро‑эмбрионов не преследуют никаких целей, кроме как помочь понять людям — дальше так жить нельзя, дальше грядет вырождение!
Только искоренение бед и пороков каждым человеком, начиная с себя, и всеми вместе, всем родом людским, может обновить перспективу жизни. Утопия? Опять утопия?! Нет, это не очередная утопия. Это стезя выживания духа живого, иного пути нет…
Верю, что найдутся мужественные люди, которые не отступят, не кинутся немедленно избавляться от кассандро‑эмбрионов; этим людям фатальные сигналы скажут о многом: об ответственности всех и каждого за образ жизни, за судьбу потомков, о том, что предстоит невиданное борение человека с самим собой… Такие люди будут добиваться лучшей жизни.
В это я верю.

А теперь очень коротко о себе.
Разумеется, никто меня не постригал в монахи, я самозваный, иначе говоря, условный космический монах, и имя условное я себе выбрал сам, нарек себя Филофеем, были монахи с таким именем на Руси. Я сам избрал для себя отшельническую жизнь в космическом скиту. Когда наш международный экипаж — американец, японец и я (до недавнего времени советский ученый и научный руководитель космической лаборатории), завершив свою программу, должен был возвращаться на Землю, я отказался покидать орбитальную станцию, перейти в прибывший за нами многоразовый космический «челнок». Я сделал заявление на этот счет и настаивал на свободе личного выбора. Держа опасную бритву у горла, я вынудил моих коллег оставить меня в покое. И добился своего…
Вот уже пятый месяц, сто тридцать седьмой день, нахожусь я в полном одиночестве на орбите, проводя свои исследования. Запасы жизнеобеспечения на станции позволяют мне находиться здесь еще очень долго. И если верно, что нет худа без добра, то это относится и к моему случаю. Распад советской империи, от чего больно содрогнулся весь мир, оказался мне на руку. В хаосе событий бывшие советские наземные службы забыли обо мне и об орбитальной станции, именовавшейся прежде «Восход‑27». Боюсь, что не скоро вспомнят, боюсь, им не до меня, боюсь, что они, возможно, будут еще долго заняты нелепым дележом космического имущества между новыми государствами, возможно, попытаются разделить и орбиталъную станцию, на которой я обосновался, а возможно, будут делить и сам космос… Но это их дело. Я сделал свой выбор и выполняю свой долг. Я буду опрашивать человечество — выявлять сигналы кассандро‑эмбрионов — до последнего часа своего…
На Земле меня никто не ждет. Никого у меня нет на свете. Сам я подкидыш, воспитывался в детдоме. Подбросить младенца на крыльцо детдома мою мать, судя по всему, вынудили крайние обстоятельства. О том, как складывалась моя жизнь, что побудило меня отправиться в космос, сейчас рассказывать не буду — это особая тема, особый рассказ.
Ваше Святейшество, еще раз преклоняю голову пред Вашим светлым Ликом. Не обессудьте. Единственное, чего я хочу, обращаясь через Вас к людям, — чтобы они знали истину.

Филофей, космический монах.
В миру — Андрей Крыльцов.

К тексту послания папе римскому, переданного с орбитального компьютера, была приложена записка, адресованная редакции газеты «Трибюн»:

«Уважаемый редактор! 
В соответствии с нашей договоренностью предоставляю редакции «Трибюн» эксклюзивное право на публикацию послания. 
Я прекрасно понимаю, какую тяжкую ношу берет на себя «Трибюн», решившись на такой шаг. Ценю Ваше мужество. 
Был бы признателен, если бы редакция передавала мне наиболее интересные отклики на мое обращение. Мне необходимо иметь представление о реакции землян. 
С благодарностью 
Филофей, космический монах, орбитальная станция РХ». 

Глава третья

Ему опять снились киты. Он долго плыл среди них в океане. Он смотрел им в глаза, заливаемые волнами, и понимал выражение китовых глаз. Он и сам был китом. И плыли они клином, как тогда, когда он увидел их с самолета. Необъяснимая сила влекла их вперед, к черте горизонта, словно там что‑то ждало их. Горизонт удалялся, а они все плыли, рассекая волны могучими телами. Вода в океане становилась все горячей. Накаты волн обжигали. И, чем дальше, тем трудней и страшней было плыть в горячих волнах. И он увидел и понял вдруг, почему так нестерпимо закипал океан. Над океаном появилось сразу два солнца. Два огненных багрово‑коричневых шара жарко пылали в небе, как спаренные прожектора. И какое солнце было истинным, вечным, а какое — откуда‑то приблудшим, но, может быть, соперничающим с настоящим, трудно было понять. Он сильно перепугался. И стал кричать рядом плывущим китам: «Смотрите, смотрите, киты, братья мои! Два солнца в небе! Сразу два солнца! Вы слышите?! Это плохо! Океан вскипит, и мы погибнем! Два солнца — страшно!» Роберт Борк еще долго кричал в бушующем океане среди мечущихся китов и проснулся в горячем поту, с оглушительно бьющимся сердцем, отдающимся эхом в ушах. И не сразу поверил, пока приходил в себя, что это был сон. Два солнца, ослепительно пылавшие над океаном, запечатлелись так, точно он видел их наяву. Киты ему снились не раз, но чтобы такое, чтобы два солнца изжигали сверху! Жутко, жутко!..
И тут он понял, откуда явилось во сне второе солнце. Осенило тревожно и ясно. И удивился даже, что не сразу сообразил. «Надо же!» — усмехнулся Футуролог и глянул на часы у зеркала. Был уже седьмой час утра. Жена еще спала в соседней комнате.
Борк вышел на открытую веранду, где обычно делал утреннюю зарядку. Но в этот раз мысли были отвлечены другим. И все, что окружало его в их загородном доме, утратило для него обычный интерес. Даже каменный сад на площадке возле бассейна, любовно устроенный по японскому образцу (хотелось верить — согласно расположению звезд), где по утрам Футуролог любил — по слухам, распространяемым Джесси комически‑ужасным шепотком, — колдовать, а по его словам, вычерчивать на песке магические знаки, сегодня был начисто забыт. Не до забав было сегодня. Предстояло просмотреть всю прессу, а ее было навалом, предстояло звонить разным лицам по разным вопросам — ухватывать ситуацию на лету.
Страсти по поводу кассандро‑эмбрионов уже поднимались повсюду. В том, что этого следовало ожидать, Роберт Борк нисколько не сомневался. Сам он испытывал прилив будоражащей энергии, как в былые, молодые годы, когда то и дело возгорались в университетских кругах шумные дискуссии по проблемам современной цивилизации, когда и впрямь казалось, что будущее человечества можно сконструировать в моделях почитаемого в ту пору интеллектуального «Римского клуба», стоит только переубедить консервативных оппонентов. События вокруг тавра Кассандры пробуждали в Борке забытый азарт, готовность идти на риск, на открытые столкновения ради идеи.
А события захватили Борка еще в аэропорту. Джесси встречала его в толпе у выхода с увесистой газетой в руке и помахивала ею над головой, как букетом, странно улыбаясь, с каким‑то и виноватым, и озорным, и тревожным выражением лица. Но выглядела она даже помолодевшей, будто омытая внезапно прихватившим ливнем. Джесси была на девять лет моложе Борка, но побаливала временами, с давлением, случалось, тягостно маялась и тускнела от этого, а в тот час в аэропорту она показалась мужу наэлектризованной, динамичной, как в молодые, далекие уже годы. О, как мешал он ей в те дни пробиться в великие музыканты! А ведь она была виолончелисткой не из последних. И не будь его, чокнутого Борка, намертво прилипшего к ней, возможно, карьера Джесси не ограничилась бы оркестровой ямой. Но у всех своя судьба.
Среди первых слов, сказанных ею в аэропорту, в толчее у турникетов, была бесшабашная, отчаянная фраза, выражавшая одновременно и радость от встречи:
— Не знаю, Роберт, какие магические знаки ты начертал перед отъездом среди своих дурацких камней, но как иначе объяснить случившееся? Никак, Роберт, никак, хоть лопни! Этому нет объяснения. Но это неслыханно! Поверь мне, от этого кинет в дрожь весь мир!
— Значит, мои иероглифы чего‑то да стоят?! — ответил ей в тон Футуролог.
— Ну, в общем, доигрался, мой дорогой Футуролог, доигрался в магию… Теперь вот разбирайся.
Уже в машине — Джесси была за рулем — Борк развернул газету, но, проглядев полосы, тут же отложил:
— Нет, это надо дома, в спокойной обстановке внимательно прочесть, — и сложил очки.
— А ты думал! — понимающе усмехнулась Джесси. — Если бы не из космоса, а на углу кто‑нибудь вещал такое, ему бы просто морду набили! Представляешь: эмбрион, зачаточек, чуть ли не мыслит! Что‑то предполагает! И сообщает, что не хочет рождаться на свет! И об этом всерьез! Как можно?!
— Ну, не совсем, наверное, так, — озадаченно шевельнул плечами Борк. Ему показалось, что жена судит с налета, что с ней редко когда бывало, и почему‑то захотелось, чтобы она на этот раз оказалась не права. — Возможно, имеется в виду сам факт существования зачаточной рефлексии. Но как бы то ни было, есть повод для размышлений. Если бы, допустим, открылась непорочная форма восприятия нашего грешного мира как контрольная точка отсчета… Понимаешь, мне об этом сейчас вдруг подумалось. А такое действительно могло бы быть только на эмбриональном уровне. Да и то в фантастических представлениях. Хотя как сказать. Впрочем, не будем сейчас об этом. Приедем, я прочту, тогда поговорим, если всерьез… А ты знаешь, я сейчас тебя рассмешу.
И Футуролог принялся рассказывать жене о немецкой дотошности и педантичности и в то же время о внутренней раскованности европейцев, что роднило их с американцами. Однажды рано утром он увидел на пустынной рейнской набережной в Дюссельдорфе человека, едущего вдоль реки на велосипеде и распевающего во весь голос как ни в чем не бывало знаменитую арию, причем велосипедист был при галстуке, белом воротничке, в лаковых туфлях и чуть ли не в цилиндре, точно он только что с оперной сцены. И никого не было в тот час на набережной, ни души, кто бы мог оценить его пение. Но велопевцу никто и не требовался. Он был сам для себя, и при нем был полноводней Рейн, по которому двигались с утра пораньше грузовые баржи и пароходы… И солнце летнее всходило. Борк в восхищении готов был бежать за чудаком‑вокалистом, до того это было экстравагантно, смешно и величественно. Полная раскованность, полное счастье. Хотелось кинуться в Рейн, плыть навстречу тому поющему велосипедисту, что катил себе по бесконечной набережной, помахать ему рукой, прокричать из воды что‑нибудь веселое, хотелось бежать рядом с ним и забыть все заботы на свете.
Они посмеялись чудаку, мчась по автобану.
«Теперь домой, домой. Теперь работать, работать, черт подери!» — говорил себе Борк в предвкушении того, что скоро снова будет дома, в кабинете своем, за письменным столом. Думал об этом, испытывая ставшее уже привычным двоякое чувство — облегчения, как всегда бывало по возвращении, при встрече с Джесси в аэропорту, и в то же время с определенным укором в душе самому себе за отсутствие на неделе, за упущенные дни. А сколько их было, таких упущенных дней, цену которым человек познает слишком поздно.
На сей раз, однако, к привычному настроению примешивалось нечто иное, вызванное тем, о чем он узнал еще на борту самолета. Казалось бы, это странное известие обречено было на обычную участь сногсшибательной сенсации — вспыхнуть и угаснуть. Но чем больше Борк думал об услышанном, тем больше удивлялся, улавливая в себе непонятное ощущение причастности к тому, что произошло, и причем в такой степени, что не мог уже устраниться, выкинуть из головы эту совершенно не касающуюся его историю. Как если бы он очутился случайно в судебном зале, где был оглашен неожиданный и неслыханный приговор, по которому не только подсудимый, но и все, кто в тот момент находился на слушанье дела, были признаны виновными только за то, что присутствовали на судебном процессе. И отменить этот вердикт нельзя было только потому, что он был уже оглашен…
Поистине странное состояние порождало соприкосновение с космической новостью, поистине странное, неожиданное и необъяснимое. Вот и Джесси за рулем, судя по всему, находилась под впечатлением космической новости. Это он видел по ее лицу, по ее глазам. Природа наградила Джесси сияющим взором, неуловимо меняющиеся переливы и оттенки которого так много говорили Роберту Борку. С первого дня их знакомства на каком‑то благотворительном концерте, когда он увидел ее среди молодых музыкантов, а она его сидящим близ сцены среди зрителей, после чего они стали встречаться, с того первого дня он научился читать по ее глазам «зиму и лето жизни» и знал все, что у нее на душе, и она знала о нем все. И эта их способность понимать друг друга с полуслова, с полувзгляда определяла их согласие и семейное счастье.
Он решил не отвлекать жену болтовней — сосредоточенную, умолкшую, что на нее было не похоже. Особых причин для озабоченности у нее не было. Как нередко бывает в таком возрасте, уклад их жизни был привычно прочен; единственное, чего они не могли рассчитать и предопределить, — того, что от Бога, ведь каждому отпущен свой срок, свой век. А пока они старались посильно реализовывать свои творческие возможности, насколько хватит «квоты» времени и здоровья. И Борк понимал: если Джесси сейчас не по себе, то только потому, что она ошарашена этим посланием космического монаха Филофея.
«Дома поговорим, — думал Роберт Борк. — Может, позвонить сейчас кому‑нибудь из университетских друзей, потолковать, пока едем? — И хотел было уже поднять трубку, но передумал. — Не сейчас, надо сначала внимательно прочесть этого космического оракула, а уж потом…» — Включить радио? — отгадывая мысли мужа, спросила Джесси.
— Не стоит. Зачем мне галдящее радио? Мне с тобой и так хорошо.
— Охотно верю, очень охотно, — с мрачноватой насмешливостью откликнулась Джесси, ловко обгоняя очередную машину.
— А если то, о чем нам сообщили оттуда, — поднял глаза Борк, — действительно существует, то, конечно, никто не останется в стороне.
— Неужели ты думаешь, что такое действительно возможно?
— Не знаю. Но если это так, может последовать обвальная реакция, — Типун тебе на язык, Футуролог! — вполне серьезно обеспокоилась Джесси. — Это же страшно, когда массы!
— Если люди увидят себя в беспощадном свете, генетика из таинства биологии может превратиться в политику.
— Ну уж ты чересчур, Роберт, — попыталась Джесси как‑то приглушить усиливавшуюся тревогу. — Но кто его знает, — стала она рассуждать, — вот звонили перед моим отъездом в аэропорт Шнаеры, Артур и Элизабет, они тоже очень обеспокоены. А Джон наш, Кошут, звонил из Атланты, спектакль там ставит, тот вдруг припомнил, что‑де на дискуссии по фукуямовской теории конца истории ты предрекал новую трагедию, новое испытание на пути человечества. Вот, говорит, и накаркал твой футуролог, извлек из ресурсов мирового зла, как из мешка с барахлом, взамен мировой войны войну в самом себе, в человеке, проблему — стоит ли ему родиться. Помолчал бы, говорит, твой футуролог, может, и не было бы такого оборота. А то открыл ворота вслепую, вот оно и явилось. Я ему говорю — что оно? А он — оно и есть оно. Ему и названия нет.
— Ну да, узнаю, узнаю Кошута, — Борк иронически пожал плечами. — Хохмит, как всегда, сам в театре ставит трагедии, мир переворачивает вверх дном: Шекспир, Эсхил и прочее, а я, видишь ли, ворон, каркающий на заборе. Спасибо. Хорош мой лысый дружок…
— Ой, не говори, чудной он. Помнишь, как однажды вдруг говорит: завидую тебе, у тебя и жена прелесть, и шевелюра еще та. А у меня, мол, что? А ты ему: жену ты можешь еще отобрать, а вот шевелюру, пусть и седую, и косматую, никак! А у него аж слезы на глазах, вроде и смеется и плачет, артист!
Борк задумчиво кивал в ответ. Впервые он возвращался домой с непривычным, а точнее, с неслыханным грузом на душе, свалившимся извне, невидимым, ничем не обозначаемым и все равно постоянно присутствующим.
— Боб, а ты действительно видел китов в океане? — прервала его мысли Джесси.
— Ну как же! Я потому тебе и звонил, — оживляясь вновь, заговорил он. — Ты представляешь? Этого словами не передать. В океане, вообрази себе, движутся, как корабли, грандиозные животные, плывут, как журавли в небе, треугольником. Зрелище! А тебя рядом нет. Но, хорошо еще, дозвонился. — Борк помолчал и затем продолжил, увлекаясь: — И как бы тебе объяснить, понимаешь, я сейчас думаю, что это было вовсе не случайно. Вот послушай. Во Франкфурте в этот раз, кроме знакомой публики, был один новый участник, из Австралии. Из Мельбурнского университета. Все‑таки австралийцы отличаются чем‑то особенным от всех нас, не знаю почему, может, потому, что они на окраине мира? Или просто этот человек такой? Я его про себя дельфинологом называл, потому что он увлекается дельфинами. Это его хобби. Он живой, с пытливым умом, говорит интересно. Так вот, зашел у нас разговор, случайно, конечно, о китах, начали с дельфинов. И этот разговор о китах, пусть тебе покажется смешным, очень сблизил нас. Мне было так интересно! Ведь наука до сих пор не может ответить на вопрос, что означает феномен группового самоубийства китов.
— Это когда они выбрасываются на берег? Ты это имеешь в виду?
— Да, именно это. Так вот, что заставляет китов, полных сил и, надеюсь, умственного здоровья, вдруг, ни с того ни с сего, как сговорившись, подплыть ночью к берегу и швырнуть себя на отмель, где воды по щиколотку, на издыхание? И там, не делая даже попытки рвануться назад в океан, киты погибают. Зачем они это делают, отчего, почему?
— Но постой, — перебила его Джесси, увлеченно засияв глазами. — Сколько раз об этом писали в газетах. И что, твой австралиец знает, отчего это происходит?
— В том‑то и дело. Ведь мы с ним как рассуждали? Что это явление — самоубийство китов — противоречит биологическому закону самосохранения вида. То есть — природе вопреки. Такого нет в животном мире.
— Зато среди людей сколько угодно.
— Это совсем другое. Категорически другое. И не об этом речь. Тут совсем иная картина, Джесси.
Роберт Борк замолчал, окидывая взглядом выбегающую из леса на бугор мощную автостраду с броскими придорожными знаками и табло на обочинах и невольно безотчетно любуясь знакомым, столько раз виденным пейзажем. На какую‑то долю минуты он почувствовал себя очень счастливым — на пути домой, с Джесси за рулем, готовый открыть ей великую, как полагал он, тайну китов, предвосхищая заранее, как поразится она услышанному, как потом, увлеченные открытием, они будут снова и снова возвращаться к этой теме, обсуждая ее с разных сторон. И это будет счастьем. Ведь счастье — в единении душ. И ему захотелось, приехав, посидеть вдвоем на веранде, послушать поставленную Джесси музыку (она неисправима — классика для нее превыше всего) и позволить себе любимого белого вина… Но мелькнула мысль о космическом монахе, и он подумал, что идиллии сегодня может и не быть.
— Что ты замолчал, Боб, я жду. Решил меня заинтриговать?
— Да нет. Просто собираюсь с мыслями. Вот ты спрашиваешь — знает ли он, этот австралиец Киффер, причины самоубийства китов. Как тебе сказать. Он предполагает то, чего другие не могут себе даже представить. Понимаешь, это не какое‑то логическое умозаключение. Я бы сказал, это особое нравственно‑философское виденье. Да, да. Не улыбайся и не удивляйся. Именно так. Австралиец выдвигает версию мирового плана. Понимаешь, среди всех млекопитающих киты наряду с дельфинами — самые умственно развитые существа. К сожалению, они не обладают даром речи, и это создает непреодолимый пока барьер между нами и ними.
— Боже мой, ты привык читать доклады, Роберт. Но я не совсем понимаю, о каком нравственно‑философском виденье ты говоришь?
— Ни один ученый не мог объяснить природу этого странного явления. А Киффер вдруг приоткрыл передо мной картину вселенского характера. — Так в чем же суть его гипотезы?
— Он пришел к потрясающему выводу. В акте группового самоубийства китов он видит реакцию мирового разума на земные события.
— Ну это совсем фантастика, Роберт!
— Не скажи, не скажи, дорогая моя. Я захвачен этой гипотезой. Ведь человеку дана некая абсолютная привилегия на обладание разумом, на вселенскую миссию, а если мы не в состоянии совершенствоваться, не в состоянии активно осваивать универсум, что от нас требуется и для чего мы и существуем на свете, то, стало быть, мы — паразиты, не оправдывающие своего назначения, никчемные твари. Но извини, я несколько увлекся. Мне просто хотелось сказать о том, что, сколько нам, человеческому роду, дано, столько же на нас и возложено. И прежде всего возложено: гармонизировать, совершенствовать бытие, а сюда включается все, что исходит от нас — и в помыслах и на практике. Гармония бытия! Сколько, однако, на этот счет великих и ничтожных мыслей рождается, сколько злорадства и пошлости выявляется в нас почти на каждом шагу, а ведь гармония — это еще и самоограничение, борьба с духовной распущенностью. И тут возникает естественный вопрос — а что есть совесть, о которой во все времена каждый лукаво толкует по‑своему, когда и как ему удобно, а что она значит сама по себе, перед природой, перед историей, перед будущим мира и перед Богом, наконец, который нас сотворил и которого мы творим?
— Роберт, — не утерпела жена. — Воистину, в тебе пропал пламенный проповедник, жить бы тебе в средние века. Но очень возможно, что инквизиторы с удовольствием сожгли бы тебя на костре за ересь твою. Как можно творить Бога?
— Ах, вот оно что! Вот и ты, Джесси, становишься дотошным догматиком. Как можно?! Как можно?! Спалить бы меня не удалось. Творить можно словом. Да, да. На то нам и дано свыше слово. Все, что происходит в нас и с нами, вершится через слово. И все, что рукотворно, в конечном счете — это реализация слова. Мост через реку — вначале это было словом. Я большее скажу, слово — потенциал вечности, заключенный в нас. Мы умираем, но слово остается. И потому оно — Бог. Вот и мечемся мы в слове, в словах — то на крыльях летим в бесконечность, то под уздцы неизбежности ведомы словом, как мулы… Но я ведь о другом. О другой как раз, совершенно диаметрально противоположной ипостаси бытия — об изначальном отсутствии слова. А это — вся природа. К примеру, те же киты. В этом смысле трагические создания. Лишенные дара речи, им дано обладать уникальной интуицией, особым, только им свойственным мышлением и духом, особым энергоинформационным биополем. Об этом можно судить хотя бы по их младшим братьям‑дельфинам.
— Но все‑таки, Роберт, что же тебе, допустим, открылось?
Роберт Борк замолчал, приостанавливая себя перед тем, как высказать то, что было для него столь важным. И поймал себя на мысли, что всякий раз по пути в аэропорт или из аэропорта почему‑то возникает желание говорить о вещах необыденных, о которых меньше говорится в домашней обстановке.
— Понимаешь ли, — продолжил он, — Киффер утверждает, и мне это кажется небезосновательным, что киты — это живые радары в открытых океанах, это улавливатели подспудных сигналов космоса; быть может, именно они, киты, первыми узнают, когда назревает извержение вулканов, и безмолвно ревут от напора внутриземной энергии, но, должно быть, самое трагическое для них, несокрушимо выносливых в таких штормах и бурях, что не всякому кораблю по силам, самое страшное для них, когда обрушиваются на них сигналы людских стихий, людских злодеяний, вызывающих не постижимый для нас дисбаланс в состоянии мирового духа. Вот что, вероятно, наиболее мучительно для них, как альпийский фен, дующий с гор, — ты знаешь, о чем я говорю, об этом существует целая литература, — ветер, изнуряющий психику горных жителей. Ведь как бы ни был страшен вулкан, он извергнет лаву и затем утихнет, угаснет. А ветры зла людского не угасают. Вот в чем суть. Так уж устроено в нашей жизни: добродетели — всегда дефицит, зла — всегда в избытке, всегда через край. И вот представь себе, когда совершается на земле нечто такое, чего мы не в силах остановить и чему даже находим оправдание в потемках душ и разломах сознания, убивая, истязая, подавляя, омерзительно обманывая самих себя, киты плывут к нам в отчаянии и страхе. Потому что разум мировой грозит рухнуть, самоликвидироваться, а значит, кануть в бездну, исчезнуть. И это страшит всякую тварь безмолвную концом света. Этого живые существа интуитивно боятся. Почему, думаешь, крысы бегут с тонущего корабля? Именно поэтому. Лишенные дара речи, киты не могут выразить, насколько они страдают за нас, и как это давит, душит, разрывает их изнутри, требуя выхода, требуя разрядки. Ты пойми, как это мучительно! Помнишь, кто‑то нам рассказывал, как увидел на улице немую девушку. Мать ее убил отец‑мерзавец, а она, несчастная, бегала, не могла объяснить людям, что произошло, и хотела кинуться под трамвай. Нечто подобное, только в иных, вселенских масштабах, происходит, видимо, с китами. Они, наверное, стойко переносят в океане тревогу за полыхающие лесные пожары, содрогаются от оползней в горах, когда ледники движутся, утюжат все по пути, но сдвигов в человеческом поведении, злодеяний, садистских и неискоренимых, — вот этого они не в силах превозмочь, — такого, понимаешь ли, нагнетания губительных страстей человека, носителя мирового разума. Думаем ли мы о том, что нам доверен мировой разум, субстрат, а вернее, ипостась вечности? Сомневаюсь. Где‑то среди нас, в стихии нашей, происходит срыв, обвал, извращение нравственности, незримая радиация зла и страха распространяется из того обвала по миру, нарушается космическая справедливость, думаю, что существует такая справедливость, искажается гармония бытия, и тогда киты не выдерживают и тоже срываются, плывут к берегу и выкидываются разом, выбрасывают себя на погибель, совершают самоубийство. И вот, представь себе, лечу только что над Атлантикой и смотрю, вдруг на развороте под крылом — стадо китов в океане. Я обомлел, когда увидел, как шли они журавлиным клином среди волн, дух захватило, и в то же время я подумал почему‑то: куда они, какая сила гонит их, куда и зачем?
— Ну теперь‑то понятно, отчего ты вдруг кинулся звонить мне с борта самолета. А я не могла сообразить: какие киты, что происходит? Конечно, после того, что ты себе вообразил, как не позвонить?!
— Думаю, что не просто вообразил.
— Ну‑ну, — снисходительно улыбнулась жена. — Футуролог мой дорогой! — Она смотрела на него с легкой иронией. — С тобой такое бывает. Но занятно, ничего не скажешь, очень даже занятно. А вдруг и на самом деле это своеобразная форма протеста? Как знать. Ой, Роберт, нам надо заправиться, смотри — бензин на исходе. Пока мы с тобой мчались и про китов гадали…
Они свернули к бензоколонке, и все вернулось в привычное русло повседневной жизни, враз отступили и космический монах, и киты, и всякого рода абстракции. Потом они двинулись по улицам предместий, до дома оставалось уже совсем немного.
Почувствовав вдруг нахлынувшую усталость, Борк сказал:
— Джесси, сегодня не будем отвечать на звонки. Поставь на автомат, запишется. Устал. Отдохнуть надо с дороги…
— На один звонок я уже дала санкцию. Извини, но тебе сегодня вечером будет звонить Оливер Ордок. Я ему сказала, что ты сегодня прилетаешь. А то ведь он собирался звонить тебе в Европу.
— Оливер Ордок?
— Ну да. Он же выставил свою кандидатуру в президенты. Ты это знаешь?
— Знать‑то знаю. Сейчас они все по первому кругу стартуют. Ну, от него не открутишься. Это настойчивый человек. Будет звонить до упора.
— Ну, извини, Боб. Я не могла отказать.
— Позвонит так позвонит. Ради Бога. Оливер Ордок. Давненько мы с ним не созванивались. Помнишь, он ведь был вице‑губернатором, занимался наукой, образованием штата, занятостью населения. Помогал в организации у нас международных научных конференций, вместе ездили, если помнишь, в Москву в первые годы горбачевской перестройки. Тогда там собирали политологов, футурологов со всего света. Ордок участвовал как политолог и как представитель администрации штата. Да, перестройка, перестройка! Все мы было встрепенулись и на Востоке и на Западе, что и говорить! Романтическое время. Он‑то помоложе меня, хотя и ему уже, пожалуй, порядочно.
— Пятьдесят шесть, — подсказала Джесси. — В газетах так и пишут: пятидесятишестилетний Оливер Ордок.
— А, ну вот. Примерно так я и думал. Выходит, отважился наш Оливер Ордок, решил судьбу испытать. О, магия высшей власти! А вдруг да получится?.. Избирательная кампания, что море открытое, пойдет волнами, глядишь, и вынесет к берегу. Если суметь вызвать общественный прилив. Чутье проявить. Ордок в этом смысле вполне в своей стихии. Человек он хваткий, не глубокий, но и не глупый.
— Да, помню я то время. Хорошо помню. Тогда в Москве, когда мы там были, а, да, это в восемьдесят шестом, когда ты выступал в Кремле, в том огромном зале старинном, на форуме, Горбачев сам вел встречу. Ордок тоже был с нами. Помнишь? И недурно выступил, кажется, удачно.
— Недурно. Совсем недурно. В нем энергия, энтузиазм оратора. Он всегда был человеком момента. Хотя, повторяю, капитальных знаний у него нет. Да они, наверное, и не нужны в таких случаях. Для массового сознания важна прежде всего актуальность программы кандидата. И харизматизм личности.
— Ой, Роберт, довольно, что это мы — то про китов, а теперь вот на Оливере Ордоке зациклились. Будто у нас других забот нет. Скоро уже дома будем. Заболтались: Ордок да Ордок…
— А в этом и суть современного популизма, Джесси. Все сходят с ума по одной личности, а она как бы за всех сходит с ума. И мы с тобой в Америке не исключение.
— Ясное дело. Только чего он кинулся вдруг звонить тебе срочно в Европу? С чего бы?
— А тут и гадать нечего. Думаю, этот космический монах у многих уже вызвал головную боль, враз, так сказать, с панталыку сбил. Думаю, что именно в этом причина. Хотя трудно сказать.
— А ты тут при чем? С таким же успехом и ты, Боб, мог бы позвонить Ордоку по поводу космического феномена. Привет, мол, старик, как насчет послания папе римскому из космоса? Помнишь, в Москве у русских в таких случаях говорят: известно ли вам, с чем едят этот вопрос? Так и ты мог бы — с чем будем кушать сенсацию, дорогой Ордок? Почему бы и нет?
— Конечно. И все‑таки ты сама говоришь, что многие мне уже звонили. Почему люди решили, что именно я должен давать объяснения по поводу этого сумасброда космического? Надо мне побыстрее разобраться, что это все‑таки такое. А если это просто фейерверк?
— Коли фейерверк, подурачимся, повеселимся.
— Ой, не скажи, Джесси. Такие фейерверки до добра не доводят.
— Ну вот, тебе только дай повод. Не зря жизнерадостные французы прозвали тебя глобальным пессимистом. Забудем пока все это, хотя бы на подъезде к дому. Слишком много на один раз — и монах Филофей на орбите, и киты твои в океане, а у меня завтра серьезная репетиция с оркестром… О Боже…
— Мне самому хочется сегодня спокойно побыть с тобой, Джесси… Вот мы и приехали.

Глава четвертая

Спокойно отдохнуть не получилось. Уже в восьмом часу вечера раздался телефонный звонок. Бодрый женский голос поинтересовался, принося извинения за столь позднее беспокойство, может ли мистер Борк поговорить с кандидатом в президенты мистером Ордоком. Затем в разговор вступил сам Ордок. При том, что ему всегда были свойственны словоохотливость и подчеркнутая открытость, в этот раз он к тому же был явно возбужден. Приятельски‑непринужденный разговор растянулся минут на сорок с лишним. Роберту Борку пришлось выслушать по ходу дела много нужного и ненужного, пришлось высказаться и самому.
Началось все с шутливого захода:
— Хелоу, Роберт, с приездом, и должен сказать тебе: в этот раз я ожидал твоего возвращения как никто другой на Американском континенте, за исключением, разумеется, твоей замечательной половины, и уже готов был сам двинуться в Европу, надеясь обнаружить тебя на рейнских берегах где‑нибудь среди прекрасных франкфуртянок!
— Спасибо, Оливер. Франкфуртянки действительно хороши. Но думаю, что разыскивал ты меня не только поэтому. Что‑нибудь происходит? Давненько не виделись.
— О да. Происходит слишком многое, больше, чем хотелось бы. Сам понимаешь, черт меня дернул, — кстати, по поводу черта я еще расскажу тебе поразительную историю, случившуюся со мной на днях, — так вот, пока ты ездил по Европам, пустился я во все тяжкие в предвыборной кампании.
— Знаю, знаю. И надеюсь, это всерьез.
— Очень даже всерьез. В сопровождении финансирующих аккомпаниаторов, довольно солидных и, главное, кровно заинтересованных. Но не об этом речь, как‑никак то — оркестр, а арии‑то петь — твоему самоуверенному другу, то бишь мне! Что это значит, не тебе рассказывать. Только будет ли толк? Серьезный вопрос. Однако отступать я не собираюсь. В общем, не стану долго распространяться. Ты сам прекрасно представляешь. Нарабатываю рейтинг на встречах с широкой публикой (толпой называть не хочу, ни‑ни, ни в коем случае, да, конечно, коллективный интеллект, я это подчеркиваю на всех встречах, я за развитие коллективного интеллекта на всех уровнях). Но все‑таки скажу тебе по‑свойски, кстати, у тебя в статьях я как‑то вычитал о бифуркационных стихиях, так вот, популизм равносилен вхождению во взрывоопасную зону: не так наступишь, не так ответишь, не так среагируешь, одних удовлетворишь, других — нет, и все от тебя чего‑то ждут, и надо быть готовым ко всему. Но главное — доходчиво изложить публике свое виденье проблем. Вот чего они ждут, избиратели, — решения проблем. Да‑да, решения проблем. Алло, алло, ты слышишь меня? Так вот, Роберт, извини, что рассказываю тебе, ученому, про все это, самому даже неудобно. Но такова теперь участь моя. Я должен быть понятен каждому прохожему на улице.
— Не волнуйся, Оливер. Я слушаю, слушаю тебя.
— Спасибо. Главное, я пытаюсь донести до избирателей свою, так сказать, стратегическую программу американского будущего, как она представляется мне на фоне нынешней кризисной обстановки в мире. Кризисной, подчеркиваю! А когда, собственно, жизнь была не кризисной, говорю я себе. Всегда, во все времена. И всегда кто‑то должен был взять на себя риск повести за собой других. Кризис в этом смысле — необходимое условие, чтобы за тобой пошли, чтобы тебе поверили. Дай Бог здоровья конституции и существующим законам, но, будь на земле тишь да благодать, кто кого стал бы слушать? Кто за кем бы пошел, не будь кризиса? Я так понимаю. Ну и вот, ведущая, концептуальная идея моя исходит из вечной проблемы — как устроить жизнь на завтра для всех и для каждого. Ясно, конечно, каждый жаждет для себя изменений к лучшему и не столько думает, как это сделать, как ждет немедленных благ небесных. Пусть тебе не покажется смешным, но люди, понимая, не понимают, их надо убеждать и убеждать. Они этого жаждут.
Пока Ордок излагал свои суждения и переживания на этот счет, Борк чутко улавливал в потоке его речи не только знакомые мотивы предвыборной маеты претендующего на президентский пост, но и нечто пока скрытое в подтексте, некую цель, к которой тот осторожно приближался, как плот к берегу.
Судя по всему, Ордок стремился и произвести приятное впечатление на собеседника, и подчеркнуть тот риск, на который он‑де отважился ради интересов граждан и принципов демократии, и выяснить под завесой словоизлияний что‑то, волнующее его. С тем он и звонил, так надо было понимать.
Борк живо представил себе его на другом конце провода, в просторном кабинете с большими овальными окнами, который тот занимал в последнее время в помещении партии в качестве лидера ее местного отделения, за столом, среди телефонов и прочей выразительной оргтехники, на вращающемся черном кожаном кресле, сидящим, чуть откинувшись, как встрепенувшаяся птица, глядящим отсутствующим взором в окна пятнадцатого этажа на такие же стеклянные этажи высотных зданий, стоящих напротив. При всей общительности и открытости Оливера Ордока существовали о нем самые разные мнения — за и против, не обходилось и без досужих разговоров о его чрезмерной скупости и т. п. И что у него собачий нюх политика‑популиста. А о ком подобных разговоров не бывает? Тем более когда человек, начавший с адвокатской папки, вдруг молниеносно привлекает к себе общественное внимание, набирает, на зависть другим, очки, делает карьеру, казалось бы, из воздуха, вопреки критическим представлениям о нем близко знающих его.
Ордок выдвинулся вначале на профсоюзном поприще, затем в экологическом движении, замелькал на телеэкранах и страницах прессы, проявляя при этом немалые способности, вполне отвечающие расхожим запросам времени, или, как сам он любил подчеркивать, запросам человека с улицы. Он безошибочно угадывал, поистине как собака, бегущая по следу зверя, общественное настроение низов и воздействовал на эту стихию, стоически относясь к элитарной критике. На том и выигрывал. Безусловно, успех обнадеживал, придавал уверенности, преображал человека. Ордок даже внешне как‑то вдруг неузнаваемо изменился. Куда‑то исчезли даже странные серо‑белые пятна, которыми были покрыты его птичье лицо и жилистая шея. А ведь еще недавно иной раз возникало впечатление, что лицо его с характерными темными кругами под глазами, чем‑то напоминавшее лицо экзальтированного Геббельса, нечаянно обрызгано супом. Так вот, один его недруг, врач по профессии, в свое время утверждал, что пятна на лице Ордока — психический показатель его честолюбивых вожделений, жажды власти. Что, если бы судьба не улыбнулась Ордоку наконец‑таки, такими «кричащими» пятнами покрылось бы все его тщедушное тело, с головы до пят, и таким он ушел бы в могилу. Но так ехидствовали злые языки. Понимающие же люди, напротив, сочувствовали Ордоку, так как эти пятна были проявлением редкой болезни на нервной почве, которая называлась «витилиго». Чудесное же исчезновение с лица Ордока суповой пятнистости объясняли резким внутренним преображением его благодаря удовлетворенности, достижению, наконец, долгожданных целей. Смешно, конечно, но получалось, что избавление от косметического дефекта действительно произошло в связи с успехами Ордока на политической арене. Впрочем, житейская мелочь эта уже и забылась. Теперь Оливер Ордок выглядел на экранах вполне нормально, без каких‑либо даже намеков на былую пятнистость. Он был энергичен, со всегда напряженным выражением юрких черных глаз, постоянно словно ищущих что‑то. По собственному признанию Ордока, ему всегда хотелось увидеть того, кто ему противостоит. И тогда он шел напрямую и брал того на абордаж. К тому же Ордок прекрасно говорил: хорошо поставленный голос, четкая дикция, эффектные жесты, то есть то, что и требовалось трибуну, алчущему внимания толпы.
Но больше всего занимала Борка в Ордоке одна совершенно немыслимая и, должно быть, редчайшая его способность, которая поражала настолько, что в нее трудно было поверить. И действительно, расскажи кому‑нибудь, — ни за что не поверит, скажет, что такого не может быть. Борк же знал об этом не понаслышке, а лично, поскольку они с Оливером Ордоком были выпускниками одного университета, хотя и учились в разные годы, — Борк чуть пораньше, а тот чуть попозже, Борк на историческом, а Ордок на юридическом факультете. С тех пор прошло немало времени, не один десяток лет, но романтическая принадлежность к университетскому братству, как водится, сближала их. Редчайшая же способность Ордока заключалась в том, что он помнил буквально все телефонные разговоры, которые когда‑либо вел в своей жизни! Именно телефонные разговоры и только телефонные разговоры! Он мог сказать с точностью до дня и часа, с кем и когда он общался по телефону десять‑пятнадцать лет тому назад, даже по незначительному поводу; предположим, звонил в справочное бюро аэропорта, или ему позвонили вдруг с бензоколонки в одна тысяча девятьсот семьдесят первом году, 12 августа в среду, в три часа дня. Объяснение такой особенности памяти, такому несусветному накоплению мусора в голове никто не находил. Роберт Борк даже не скрывал того, что он то завидовал странной способности Ордока, то приходил от нее в ужас. Думал по этому поводу то совершенно серьезно, то со смехом и страхом, ведь зачем‑то человеку дана такая нелепая способность, а зачем? Дана свыше как награда или, напротив, преподнесена как наказание из преисподней? Кто знает?
Об этом вдруг вспомнилось Роберту Борку и в этот раз, когда он вслушивался в телефонное многословие однокашника. И подумалось: «А возможно, если будем живы лет через десять, вспомнит он и этот наш разговор, а я уже, конечно, не буду об этом помнить ничего, но чем черт не шутит, а вдруг запомню и я… А зачем?..» Между тем Ордок перешел к тому, что и было целью его звонка:
— Так вот, Роберт, к чему я веду разговор, ты уж прости, что приходится начинать издалека; произошло событие, в котором мне чрезвычайно важно разобраться, как говорится, с ходу. Разумеется, ты уже в курсе дела, об этом уже вся Америка гудит. Этот космический монах, как его там именуют, — Филовей, кажется? Филовей?
— Филофей, — поправил Борк. — Его зовут Филофей. Я прочел его послание час назад.
— Я так и предполагал, Роберт. Так вот, лично на меня эта проблема кассандро‑эмбрионов, как кирпич, свалилась. Лучше бы землетрясение случилось. Лучше бы не знаю что… Я в полной прострации, извини меня. Никогда со мной такого не бывало. Я не понимал до сих пор, что такое бездна, а теперь стою на краю. Я привык искать оппонента и сражаться с ним на виду у всех, а тут неизвестно, как вести себя, с кем иметь дело, с кем, если потребуется, скрестить копья? То есть я хочу сказать, это что‑то абстрактное. И в то же время оно касается, по сути дела, всех и каждого, и все мы застигнуты врасплох, быть может, допускаю, только ты и такие, как ты, суперинтеллектуалы, не дрогнули в мыслях.
— Извини, Оливер, — перебил его Борк, — я в таком же положении, как и ты, как и все. И скажи откровенно, почему ты решил обратиться по этому поводу именно ко мне? Мы с тобой из одного университетского инкубатора, я готов тебя слушать сколько угодно, но все‑таки?
— Я буду откровенным. Мысль эта возникла не у меня. Первым высказал идею обратиться к тебе за разъяснением и советом мой помощник — Энтони Юнгер. Это молодой парень, не только деловитый, но и начитанный, интересуется философией. Я его ценю. Так вот, когда сбежались с вытаращенными глазами и каждый с «Трибюн» в руках все мои советники и помощники, обалдевшие что называется, мне стало не по себе. Завтра у меня в округе большая встреча с публикой, с народом. Сам понимаешь: демократия и народ — суть единая. И я готов к чему угодно, готов к любым вопросам, но когда я представил, что меня спросят об этих кассандро‑эмбрионах, знаешь ли, на душе стало как‑то так, как будто тигр стоит за углом. Кто мог предположить, что грянет вдруг гром из космоса?! А впереди — целая серия уже запланированных встреч с избирателями. Вот и прикидываю, как быть? Наш избиратель американский, сам знаешь, крайне дотошный, а то и просто скандальный. Да об этом знают все, весь мир следит за нами и, бывает, давится со смеху от неуемности нашей американской. Демократия — как самоцель! Вот именно! Но извини ради Бога, опять отвлекся. Так вот, о чем я? Да, завтра мои избиратели непременно захотят узнать не только, все ли коренные зубы у меня на месте, и получить подтверждение от моего дантиста, но и мое мнение по поводу послания этого самого космического монаха. А что мне сказать? Руками разводить — ни да, ни нет?! Для политика это совсем негоже!
— Ты уверен, что тебя обязательно будут спрашивать об этом?
— Не сомневаюсь! И гадать не стоит!
— В таком случае напрашивается одно — принять открытие Филофея к сведению как своего рода пароксизм нашего самосознания, как корректирующую поправку к самим себе, выявленную через космос. Как новый ракурс внутреннего виденья, обретаемый через космическое зондирование. Не так ли?
— Наверное, так, но не знаю, я пока не готов к подобным заявлениям. Хорошо говорить с тобой, но как объяснить людям, что предполагается подобная поправка, добавка, пароксизм, ракурс. Какая разница? О чем толкует этот монах с небес — о каких‑то кассандро‑эмбрионах, об их отказе рождаться, в общем, о таких неслыханных вещах, которые для нас за гранью опыта. Но если бы это касалось только научной области, то еще полбеды. А ведь Филофей обращается к папе римскому, а по сути ко всему человечеству. Да и что еще скажет сам папа? И станет ли вообще отвечать? Не завидую я ни папе, ни себе тем более. Папа в Ватикане, монах в космосе, а я перед толпой!
— Позволь, позволь, Оливер, во‑первых, не ты один, — попытался было Борк уточнить положение вещей. — Тут все…
— Понимаю, понимаю, но извини, я доскажу. Я знаю, о чем ты хочешь сказать. О том, что это проблема сугубо личного характера, что, мол, каждый человек сам и только сам должен решать, приемлет ли он такой, с позволения сказать, пароксизм. Да, но это так кажется на первый взгляд, Роберт. Мы не должны забывать, наше время — время уличных апелляций и требований толпы, перекладывания личных забот на административную систему. СПИД и тот ставится в вину административной системе. Нынешний человек — такое существо, чуть что не так — винит прежде всего не себя, а систему. А тут такая новость прикатила от космического монаха, куда ее валить, на кого повесить? И как быть? В общем, тут есть над чем подумать. Но ведь многие изловчатся и в этот раз — я имею в виду собратьев своих, политиков, — изловчатся так, чтобы это дело поставить себе на службу предвыборную. Даже кровопролитную войну можно повернуть себе на пользу. Я вот о чем.
— Да, друг, сегодня ты в ударе. И я тебя понимаю, Оливер. Не думай, однако, что послание Филофея для меня не загадка. Я тоже в шоке. Хотя должен сказать, если оппоненты не сумеют опровергнуть, развенчать утверждения Филофея, если поистине все это так и действительно сделано феноменальное открытие, касающееся биопсихологического фактора зарождения духа, интуиции у эмбриона и, в частности, эсхатологического комплекса, я бы назвал его «филофеевым комплексом», то отныне это будет в жизни человека занимать такое же место, как воля и страх, как рождение и смерть.
— Даже так? Ну, ничего себе, ничего не скажешь! Радикальный подход! — В голосе Ордока послышалось неподдельное изумление и огорчение. — И что же в таком слу чае дальше?
— Что ты имеешь в виду?
— А что я могу иметь в виду? Высокие материи, о которых мы с тобой толкуем, это само по себе, но мне ведь надо будет отвечать на вопросы избирателей вполне конкретно, высказать свое отношение к «филофееву комплексу». Не хотелось бы недоразумений на этот счет.
— Ну да, я тебя понимаю, — согласился Борк. — Следует подумать…
— А может быть, я просто перезвоню тебе через часок? Право, Роберт, не по себе становится, и не стал бы я тебя беспокоить, но тут одной моей амбициозности — я этого в себе вовсе не отрицаю, амбициозный я человек — и самоуверенности моей, с которой я держусь перед аудиторией, будет явно недостаточно. Ведь это, как я начинаю соображать с твоей подачи, абсолютно новый постулат человеческой данности. А ведь мы, американцы, сам понимаешь, во всем должны быть пионерами и обо всем иметь свое, независимое и ориентирующее всех других мнение. И если сегодня нагрянут из галактики, не дай Бог, инопланетяне, то завтра мы должны опубликовать наши с ними совместные фотографии в обнимку. А иначе мы не американцы!
— Да, уж это точно, так и есть, — посмеялся Борк и добавил: — Конечно, тут требуется не телефонный разговор, а нечто большее, какой‑то форум, во всяком случае, специальная конференция, и не одна, и не только у нас в Америке, но и в других странах, особенно остро откликнутся густо населенные регионы, в первую очередь Россия, Китай, Индия, Япония. Могу себе представить, какие там пойдут круги по воде от филофеева камня. Но вернемся к нашему разговору. Что делать, как быть завтра? Ведь ты, Оливер, собирался выступать со своей предвыборной программой? Так ведь? У тебя уже были встречи с избирателями, у тебя свои приоритеты, свои доводы, свои способы влияния, как оно и должно быть у каждого претендента. В прессе уже промелькнули данные о рейтинге кандидатов. Прикидки. Прогнозы. У тебя вроде совсем не плохо. Знаю и твоих конкурентов.
— В том‑то и дело. Фигуры очень сильные, энергичные. О них никак нельзя забывать, тем более сейчас, когда включается в игру такой неожиданный фактор! Филофеев комплекс!
Борк попытался его успокоить:
— Но я думаю, что сейчас, пока не осмыслена ситуация, говорить об этом напрямую рановато. Ведь как кандидата в президенты тебя эта тема непосредственно не касается.
Оливер Ордок тяжело повздыхал.
— Ты не совсем прав, Роберт, — возразил он. — Разумеется, я не несу за всю эту историю никакой ответственности. Но меня волнует, как эта ситуация может отразиться на моих предвыборных делах. Теперь послушай меня, Роберт. Что касается моего обращения к тебе, как я уже говорил, я делаю это с подачи моего молодого советника Энтони Юнгера, а это свидетельствует, кстати, о том, что нынешняя молодежь тебя хорошо знает и духовно ориентируется на тебя. Я отнял у тебя много времени, так ведь и звоню я тебе не случайно, а потому, что ты известный футуролог и прочее, и кому, как не таким, как ты, интеллектуалам, консультировать нас, практиков от политики. Мои соперники на выборах бывалые политики, я среди них новичок. Сейчас, ты знаешь, первый тур, и, если не предусмотреть заранее верные политические ходы, я вылечу из игры. Кого предпочтут в этой ситуации избиратели? Какую, собственно, занять позицию? Откровенно говоря, я не хотел бы прослыть консерватором, совсем ни к чему, но и революционность — всегда опасная крайность. Скатиться с беговой дорожки в самом начале по причине какой‑либо нелепицы, недоразумения, скажем, в связи с этой космической историей — совсем обидно. Казалось бы, я ко всему готов, просчитаны все варианты предвыборной борьбы, все возможные осложнения на пути к Олимпу. И тут на тебе — такая оказия: привет от космического монаха! Что сказать — что я с ним, или послать его ко всем космическим чертям? Честное слово, во сне не привиделось бы! Но деваться некуда. Я хотел бы знать твое мнение на этот счет не из праздного любопытства, как ты сам понимаешь, а по необходимости. Не потерять бы голоса ненароком. Вот в чем проблема.
— Хорошо, Оливер, я, кажется, все понял, — отвечал Роберт Борк, удивляясь энергии и напору Ордока. (Борьба за политическое выживание — чего‑то ведь стоит?!) Кровь прилила к голове, в ушах зашумело, когда Борк представил себе на мгновение, какие лихие страсти спровоцированы в мире, какая брешь оказалась пробита отныне в сознании людей неожиданным, как комета, явлением из космоса монаха Филофея. К добру ли все это обернется, к худу ли? И надо было отвечать на прямо поставленный вопрос.
— Если бы ты, Оливер, и не участвовал в предвыборной гонке, — проговорил Борк, машинально покачивая головой, точно его собеседник на том конце провода мог его видеть, — то все равно было бы, что в этой ситуации обсудить. Дело не только в том, что я нахожусь под впечатлением послания Филофея. Дело в том, что, как ни пытался я пробудить в себе голос сомнения, пока не нахожу оснований для опровержения его выводов. Наоборот, начинаешь верить.
— Верить?.. Но к чему это приведет, Роберт?
— К тому, чему пришло время. Вопрос стоит отныне так — принимаем ли мы к сведению открытие Филофея, или опровергаем с фактами в руках, или делаем вид, что ничего особенного не происходит и отмахиваемся от Филофея, как от надоевшей мухи. И то, и другое, и третье — пока все в нашей власти. Да, если уклониться от проблем, поднятых Филофеем, жизнь в общем‑то будет протекать так же, как протекала вовеки, но одно дело, когда мы не знали о тавре Кассандры, когда мы понятия не имели о генетической трагедии кассандро‑эмбрионов, и совсем другое, когда мы знаем об этом и можем в этом убедиться. Как быть? Пренебречь, прикинуться, что ничего нам не грозит от самих себя, или глянуть правде в глаза, предощутить апокалиптический исход, услышать голоса кассандро‑эмбрионов? Как быть? Вчера еще человечество об этом ничего не подозревало, сегодня оно оповещено. То есть — диагноз поставлен. И вследствие этого человек как бы заново открывает себя в себе — кто он есть в прорастающем семени своем, в зарождающемся духе, куда влекут его пороки прежних поколений, переданные по наследству, в какую генетическую темь. Разглядим ли мы себя в том страшном зеркале? Или и закроем глаза и будем загонять себя все дальше и дальше в угол? Я так понял трактат Филофея.
— Мм‑да, — натужно промычал в телефонной трубке Оливер Ордок и тяжело замолчал.
— Я понимаю тебя, понимаю, почему ты молчишь. Но мое мнение совсем не обязывает тебя ни к чему. Ты слышишь?
— Да. И все‑таки мне важно было узнать твое мнение, Роберт. Деваться мне некуда — я могу или выиграть, или проиграть, в зависимости от того, сумею ли занять нужную позицию. Понимаешь? Проиграть никак не желательно. Ради чего, спрашивается? Я понимаю, допустим, я встал на сторону забастовщиков или, напротив, пошел в первых рядах демонстрантов против апартеида или, наоборот, не нашел нужным этого делать, и так далее. То есть тут ясно, за что горишь, черт возьми! За дело! А тут за что? За химерическую гипотезу какого‑то сумасшедшего с космической станции рисковать карьерой, возможно, будущего президента страны? Какая нелепость! И надо же случиться такому именно сейчас, не раньше, не позже! Извини, что изливаю свои сомнения и огорчения.
— Я тебя слушаю, Оливер. Вот только мне кажется, что напрасно ты относишься к открытию Филофея как к химерической гипотезе. Дело твое, конечно. Боюсь, что это уже не гипотеза, а реальность. А в таком случае — это явление, которое касается буквально всех людей на Земле.Что там забастовка в той или иной отрасли, что там демонстрации на улицах городов и прочие политические события по сравнению с тем, что грядет в связи с открытием Филофея. Так что мы обязаны дать себе отчет, что тут к чему.
Они оба замолчали, одновременно задумавшись. И снова заговорил Оливер Ордок:
— Стало быть, ты, Роберт, предлагаешь поддерживать послание Филофея?
— Видишь ли, Оливер, ты привык к чисто политическому подходу. Это и понятно. Но я в данном случае исхожу не из субъективных побуждений. Невозможно не считаться с фактами и логикой Филофея. Открытие космического монаха говорит о том, что человечеству предстоят новые испытания. Поэтому пойми меня правильно. Ты — политик, твоя цель — уловить актуальность проблем. Тенденцию настроений. А я — ученый, футуролог. Ты интересовался моим мнением. Буду рад, если в чем‑то оказался полезным.
— Большое спасибо тебе, Роберт. Буду следить за прессой. Ведь тебе, безусловно, предстоит выступать в печати и на телевидении по этому поводу.
— Слава Богу, Джесси догадалась пока не сообщать журналистам о моем приезде.
— А вот от меня, докучливого Ордока, выходит, Джесси тебя не уберегла. Но не сердись. Я уж на дружеских правах прорвался. Нагловатый, в общем‑то, я тип и болтун хороший. Да, кстати, я же обещал тебе рассказать насчет черта.
— Насчет черта? А, да, вспомнил. Так что там насчет черта?
— Забавная история. Представляешь, недавно я проводил первую предвыборную встречу. В огромном зале народу битком. Тысяч пять! Волнуюсь. Изложил программу. Пошли вопросы. Посыпались. О чем только не допытывались, как говорится — от и до! Диапазон — от сексменьшинств до международных отношений. Занимаюсь ли я спортом, как семья, какое хобби и прочее. И вдруг возникает у микрофона один тип и задает мне такой вопрос: «Мистер Ордок, будьте любезны, скажите, пожалуйста, какое отношение имеете вы к черту?» Я опешил. Зал замер! «К черту? О каком черте идет речь?» — «О вас, мистер Ордок. Вы — черт!» — «То есть?» — «Вы, мистер Ордок, венгр по происхождению. На венгерском языке „îðäîã“ îçíà÷àåò „÷åðò“! Âàì íå ñòîèëî áû ýòîãî çàáûâàòü, ìèñòåð Îðäîê!» Çàë òàê è ãðîõíóë îò õîõîòà. Ñ ìåíÿ ãîðÿ÷èé ïîò ïîëèë. À ýòîò òèï äîáàâëÿåò: «Ïðîñòèòå, ìèñòåð Îðäîê. Âåäü ÿ íå ñëó÷àéíî. ß î÷åíü õî÷ó, ÷òîáû âû ñòàëè ñàìûì ïîïóëÿðíûì ÷åðòîì â Àìåðèêå!» È îïÿòü ñìåõ â çàëå äî ïîòîëêà. Êàê òåáå íðàâèòñÿ, Ðîáåðò?
— Òàêîå íå ïðèäóìàåøü! ß è Äæåññè ðàññêàæó.
— Ðàññêàæè, ðàññêàæè, ïóñòü ïîñìååòñÿ.
— Î'êåé! Çâîíè â ñëó÷àå ÷åãî.
— Íåïðåìåííî, — æèâî îòêëèêíóëñÿ Îðäîê, ïîêàçàëîñü, ÷òî îí ñîáèðàåòñÿ ïîïðîùàòüñÿ, íî òóò â ðàçãîâîðå âîçíèê ñîâåðøåííî íåîæèäàííûé ïîâîðîò. — Ñëóøàé, Ðîáåðò, â ìîåé íàèâíîé ãîëîâå ìåëüêíóëà ñåé÷àñ áåñøàáàøíàÿ ìûñëü, — ñêàçàë Îðäîê, õìûêíóâ â òðóáêó. — À ÷òî, åñëè, ïðåäñòàâü ñåáå, äîïóñòèì, äà‑äà, äîïóñòèì òàêîå: â ñâÿçè ñ òåì, ÷òî íåîæèäàííî âîçíèê íà ïóòè íàøåì ýòîò êîñìè÷åñêèé ìîíàõ è êàê áûòü ñ íèì, íèêòî íå çíàåò, òàê âîò, íå ñòàòü ëè òåáå â íàøåé êîìàíäå ãëàâíûì êîíñóëüòàíòîì ïî ýòîé ÷àñòè? Íà ïåðèîä êàìïàíèè, êîíå÷íî. Íó, ñîîòâåòñòâóþùàÿ òîìó îïëàòà. Íî íå â ýòîì ñóòü, èçâèíè ðàäè Áîãà, ýòî è îãîâàðèâàòü íå ñòîèëî.
— Ñïàñèáî, Îëèâåð, ñïàñèáî çà ïðåäëîæåíèå, — çàòîðîïèëñÿ Áîðê, ÷òîáû íå âäàâàòüñÿ â íåíóæíóþ òåìó. — Íî ñêàæó ñðàçó: ñòîëüêî ñâîåé ðàáîòû — íå ïîñïåâàþ. Ñ òîáîé äîëæíû áûòü íà áåãó ìîëîäûå, ðàñòîðîïíûå, òîëêîâûå ðåáÿòà, ÷òîáû ñ óòðà è äî âå÷åðà ðÿäîì. Âåäü ýòî êàìïàíèÿ, ïîãîíÿ çà ãîëîñàìè. À ÿ óæå ñòàð äëÿ ýòîãî.
— Íå ñòîèò, Ðîáåðò, íå ñòîèò. Íå òàê óæ òû ñòàð, êàê òåáå êàæåòñÿ. Òû ñåáÿ ïðåæäåâðåìåííî ñòàðèøü. Ïîâåðü ìíå. ß âåäü îò äóøè. Ïîäóìàé ïðè ñëó÷àå. Àâîñü! Íà êîñìè÷åñêîãî Ôèëîôåÿ íóæåí ñîîòâåòñòâåííî çåìíîé Ôèëîôåé! À?
— Íó òóò ñîîáùà, ñîîáùà äóìàòü áóäåì, — ñìóùåííî ïðîãîâîðèë Áîðê. — Â ïðèíöèïå íè÷òî íå ìåøàåò íàì ñîçâàíèâàòüñÿ, åñëè ïîòðåáóåòñÿ.
— Î'êåé! Òû ïðàâ. Ñïîêîéíîé íî÷è! Äæåññè ïðèâåò îò ìåíÿ.
— Îíà ó òåëåâèçîðà ñåé÷àñ.
— Íó ÿñíî, ñåé÷àñ âñå ó ýêðàíîâ òåëåâèçîðîâ. Âñå ñëóøàþò ðàññóæäåíèÿ êîììåíòàòîðîâ. Íî ÷òî áóäåò çàâòðà? Êàêèì âåòðîì ïîòÿíåò? Ïîêà, Ðîáåðò!
— Ïîêà.

Глава пятая

Положив наконец‑то телефонную трубку, Роберт Борк покачал головой — вот как оно раскручивается — филофеевское послание действительно задевает всех. Мало ли было на земле проблем, вовеки неизбывных. А теперь вот — загадка кассандро‑эмбрионов, как снег на голову! И вспыхнет мировая истерика. И сколько душ будет сбито с толку! Настал час! Не уклониться, не избежать! Что‑то грядет! Уже висит в воздухе! Пышет из алчущей пасти назревающих событий! Реакция на космическое послание Филофея последует незамедлительная и яростная, как если бы на многолюдном базаре кого‑то обесчестили, оскорбили в религиозных чувствах и вмиг поднялся гвалт несусветный. Идеи Филофея скорее всего будут подвергнуты мощной обструкции, осмеяны, опорочены и прокляты, как это всегда бывало в исступленные эпохи, при многих великих и малых хождениях к новым богам, к новым спасительным истинам, к утопическим далям идеального устроения жизни. Так было всегда. Но неужели история снова, снова слепо повторится и на сей раз? И как всегда, захлебнется в себе, ничего не открыв и не постигнув ни сиюминутно, ни впрок? Ведь отрекающиеся от жизни кассандро‑эмбрионы как следствие все возрастающей концентрации зла в поколениях, накопления зла из века в век, не исчезнут, с открытием Филофея знание о них предопределит мучительную участь человечества — ожидать конца света. И другого исхода на горизонте не видно.
Думая обо всем этом, Роберт Борк невольно задавался вопросом, откуда такая страсть в нем самом, почему так близко к сердцу принимает он поступок столь отдаленного в пространстве космического монаха Филофея, почему так волнуется за него, почему оказался горячим сторонником, единомышленником автора кассандро‑эмбрионального учения? Чем все это объяснить? И больше всего поражало Борка, что вся предыдущая жизнь его, все, что сумел он постигнуть, весь его опыт и знания как бы обнаружили свое подлинное предназначение именно теперь, именно в связи с открытием Филофея. Сознание этого рождало в нем и недоумение, и в то же время чувство небывалого внутреннего удовлетворения, ощущение неожиданного выхода на искомый след — на искомую сверхзадачу, о которой мечталось, быть может, всю жизнь, и отсюда являлась готовность отстаивать открытие космического монаха как свое кровное дело. Он уже обдумывал свое выступление. Всплыло название — «О чем гласит фобия кассандро‑эмбрионов?».
И подумалось ему в тот час, что в жизни бывают верховные минуты бытия: годами накапливаемое, обогащаемое изо дня в день являет вдруг молнию прозрения. Этому, несомненно, способствуют привходящие обстоятельства — согласие в семье, признанность в своем научном кругу, то есть все то, что повседневно сказывается на состоянии, на дееспособности человека, что принято называть, если без ханжества и пусть весьма банально, — счастьем. Обывательским счастьем, отчего оно не становится менее ценным.
Был уже поздний вечер; несмотря на усталость, Роберт Борк устроился в кабинете и включил компьютер. Того, что посетило душу в тот час, нельзя было упустить. Все это должно было найти свое выражение на бумаге, в слове.
В раскрытую дверь кабинета был виден горящий в гостиной камин. Круглый год, в любой сезон Джесси умудрялась разводить в камине огонь. Она любила музыку огня.
Первые летучие фразы родились легко. На чисто светящемся экране строки ложились наглядно, одна за другой, как пласты, опрокидываемые в поле плугом. В полуосвещенных боковым светом окнах кабинета отливала густой синевой плотная осенняя ночь. Знакомые силуэты деревьев в саду лишь угадывались. Луна шла краем неба, то и дело зарываясь в кучевые облака и вновь выныривая.
В тот час, отрадный для работы, предстал пред мысленным взором Роберта Борка целокупный мир, как бы обозреваемый с высоченной горы, затаившейся в мареве за экраном компьютера. В тот час Борк писал о неизбывной проблематичности пребывания человека среди себе подобных, целиком поглощавшей человеческие существа от рождения до смерти, и о попытке постижения главной сути бытия — человек не сотворен изначально добродетельным, отнюдь нет, для этого требуется неустанно прилагать душевные усилия и всякий раз, с каждым новым рождением, заново приступать к этому — для достижения недостижимого идеала. И все в человеке должно быть направлено на это. Только тогда он — человек.
Размышляя над жизнью человеческой, Роберт Борк, однако, не предполагал, насколько та самая жизнь, которую он под впечатлением письма Филофея пытался аналитически осмыслить, чревата необъяснимым, непредвиденным, насколько она противоречива, коварна, крута. Не предполагал он, в частности, что с того часа, как он в разговоре с Оливером Ордоком, боровшимся за президентское кресло, высказал свое отношение к открытию монаха Филофея, судьба его была предрешена. С этого часа судьба его оказалась зависимой от судьбы Ордока. А, с другой стороны, также совершенно немыслимым образом оказалась увязана с судьбой Филофея, находившегося в тот час на орбите, в космическом уединении, в свою очередь ничего не ведавшего о Борке, — ни сном, ни духом.
Но как бы то ни было, случилось то, чему следовало статься. И узел судеб был уже нерасторжим. Об этом в ту лунную ночь еще никто не знал. Ни один из повязанных — ни тот, ни другой, ни третий… Но узел судеб был уже жестко стянут…
И катилась Луна в чреве ночи, неуклонно проделывая свой извечный путь над Землей в отведенные на то неукоснительные часы и минуты. И много зачатий, состоявшихся той ночью, были тотчас вовлечены лунным притяжением во вселенскую субстанцию, в продолжение круго‑ворота вечности — рождения и смерти. Вечность жизни возобновлялась в чревах, в новоявлен‑ных оплодотворениях. И в каждом зачатии той ночью уже были обозначены в перспективе персонажи будущего. И всем им, зародившимся, были открыты двери свободы, двери рождения. И всякий зародившийся той ночью мог явиться со временем на свет кем угодно — и палачом, и казнимым, и безупречным, безбрачным богослужителем, и прочим, и прочим в этом ряду. Но, вопреки закону вечности, уклоняясь от зова жизни, объявились в череде зачатий той ночью и генетические нигилисты — кассандро‑эмбрионы. Объявились, чтобы дать о себе знать свечени‑ем знака Кассандры на челе забеременевших женщин, объявились, чтобы бросить вызов угото‑ванной судьбе‑мачехе, объявились, чтобы с помощью филофеевых зондаж‑лучей передать изну‑три внешнему миру свою безмолвную просьбу — просьбу разрешить им удалиться от жизни.
И плыли киты той ночью в океане мимо мигающего во тьме маяка на далеком обрывистом побережье. Перламутрово лоснящееся стадо китов на играющем лунном свете плыло во мраке упорно и безостановочно. Куда они плыли? Что их влекло? Что их гнало? И что хотел сказать им маяк на обрыве, отражавшийся в океанской воде и в китовых глазах?
И сидел той ночью у компьютера футуролог Роберт Борк в тревогах, сменявшихся надежда‑ми, в надеждах, сменявшихся тревогами. И плыл он среди китов в океане, и киты знали, что он плывет вместе с ними. И так они плыли вместе, ибо судьба его и судьба китов все более перепле‑тались… Плылось ему в океане так же, как и китам в бурлящих волнах, и так же отражался свет далекого маяка в его зрачках, как и в китовых…

* * *

А ровно в три часа ночи по московскому времени вместе с боем знаменитых кремлевских курантов, всякий раз громогласно напоминавших всем четырем сторонам света о державном величии, устремившись круто вниз, слетела с гнезда на Спасской башне тамошняя сова. И поле‑тела вдоль Кремлевской стены, как тень, бесшумно взмахивая широкими крыльями, неуловимо вращая на лету огромной головой с магнетически светящимися округло‑пристальными глазами. Так летала она каждую ночь в одно и то же время, когда из Спасских ворот в полном безлюдии вокруг выходил, чеканя ударную поступь, отсчитывая ровно двести десять торжественно‑ритуа‑льных шагов, очередной наряд часовых к мавзолею Ленина. Мавзолей возник здесь уже на ее, совином, веку, и она пережила уже многих и многих молодых солдат, истуканами отстоявших свой срок в дверях мавзолея, охраняемого ежесекундно, круглосуточно, круглогодично, всегда.
Облетев площадь по всему периметру, покружив несколько раз над мавзолеем, мерцавшим в лунном свете гранитными гранями, покружив заодно и над сакрально‑государственными захо‑ронениями, располагавшимися в тылу мавзолея, под ельником, под самой Кремлевской стеной, и убедившись, что ожидаемые ею двое здешних призраков, одинаковых с виду, одинаково призе‑мистых, одинаково башкастых, появлявшихся обычно в глухую заполуночную пору, судя по всему, и на этот раз не намерены возникать (куда они запропастились, никак опять поссори‑лись?!), сова подалась прочь, неуловимо взмыв перед лицом каменно застывших на посту часо‑вых. Сова улетала разочарованная, что‑то давно уже неразлучная пара одинаково приземистых, одинаково башкастых фантомов, шептунов‑собеседников, не наведывалась побродить по Крас‑ной площади, потолковать о жизни, посудачить. А чем еще оставалось им заниматься, этим потусторонним субъектам?
И в самом деле, уж очень любили они поговорить, порассуждать о том о сем, о политике — непременно. И случалось, что призраки увлекались, горячились, до скандала доходило, спорили, ругались очень. Один в сердцах заявлял, что никогда больше не встретится с другим, что он его ненавидит, презирает, не желает быть рядом; другой отвечал, что деваться тому некуда, что история теперь им не подвластна, не то что прежде, а потому совершенно напрасно он так горячится, после смерти они, что опавшие листья, куда ветер понесет, и прочее в этом роде. Волею Провидения только сове дано было видеть и слышать этих неуживчивых, неугомонных призраков в их потусторонней, эфемерной зыбкости… Сова уже привыкла к ним за долгие годы, без них ей было скучно, вроде чего‑то не хватало. Но она знала, никуда они не денутся, рано или поздно появятся. Вот вскоре должен состояться на площади большой парад и шествие, и ночью вслед за этим призраки непременно появятся, возбужденные, с фанатически блестящими, пьяны‑ми от увиденного глазами. Очень их будоражат гремящие барабаны, строевая музыка, солдат‑ские шаги, отбиваемые по плацу, точно по сердцу. А лязг военной техники! И шествия, шествия как будоражат — многолюдные, громогласные, ликующие, с лозунгами и портретами тех, что стоят в тот час на мавзолее. И протекают толпы, как нерестовое движение, — все в одну сторо‑ну, голова к голове, — с криками «ура‑аа».
Но призракам не дано появляться в дневную пору, на свету, а не то захотелось бы им пере‑ступить ход времени, вернуться из небытия в сиюминутную явь и самим включиться в действо, самим стоять на верхней трибуне мавзолея над экзальтированной людской рекой внизу… И все бы это вдруг остановилось, замерло, как в стоп‑кадре, застыло бы в немой сцене навсегда, на века в неизъяснимо сладостном восторге истории… И застыли бы на лету самолеты, проносив‑шиеся над Кремлем, и стаи вспугнутых голубей застыли бы в воздухе, и горение глаз, и орущие рты, и даже мысли, преданные и наичистейшие, застыли бы в извилинах мозгов… И солнце остановилось бы стоять навсегда в одном месте…
А в будни, особенно в ненастье, в затяжные дожди, в метельную поземку, когда на площади негде укрыться от ветра, когда часовые у мавзолея стоят в валенках с калошами, в ушанках, в рукавицах и выдыхают морозный пар, тут же оседающий белой изморозью на воротниках, на дулах парадного оружия, башкасто‑приземистые фантомы‑призраки, возможно, от непогоды становились ворчливыми, неуживчивыми, все больше жались по углам, искоса кидая взгляды на луну, перечили один другому, и тогда частенько доносились до слуха совы раздраженные возг‑ласы: «Перестань меня убеждать в том, что не подлежит объяснению! Не существует аргументов против смерти, их не может быть, смерть — естественна. И я не хочу быть бессмертным, будучи умершим, не хочу эрзац‑жизни! До каких пор будет это продолжаться?! Нет мне исхода, нет мне покоя, нет покаяния! Прежде не думал, а теперь из головы не выходит — зачем я родился, зачем только меня мать родила?! Ведь я не хотел, не хотел рождаться! А теперь я заложник гробницы! И это всё дело твоих рук! Это твоя архисатанинская, архиковарная идея! И никогда я с этим не примирюсь, никогда, никогда, запомни!» На что напарник отвечал ему сиплым голосом, невоз‑мутимо посасывая навсегда угасшую трубку свою: «Слушай, я много раз объяснял тебе. Это была воля партии. Я объяснял тебе: ты нужен был партии в наглядном виде, в наличии, понима‑ешь, для мировой революции, для классовых клятвоприношений, ты нужен был партии после смерти и вопреки смерти. Ты — фараон революции, и тебя берегут, стерегут, тебе в твоем саркофаге поклоняются!» — «А я категорически не хочу этого! Я категорически протестую! Никому, категорически никому не дано игнорировать смерть. Это — абсурд!» И летала сова над ними, и диву давалась, как яростно спорили они о том, о чем нигде в мире не услышишь…
Но сегодня их не было, полуночных призраков‑спорщиков… Площадь пустовала…
Сова взмыла над зубчатой стеной Кремлевской крепости и, держа перед немигающим взглядом глаз своих всю округу, полетела дальше над обширно‑пустынными крышами в дворцовые парки. Здесь она тихо ухала среди густых ветвей осенних, неподвижно оглядывая с высоты холма излучину реки внизу, темные крыши спящих домов. Под мостом скулила приблудная собака. Зябла, должно быть…
Сове казалось, что она слышит из великого отдаления, откуда‑то с другого края света, как в ночном океане плывут киты, как движутся они гуртом, раздвигая гороподобными телами надви‑гающиеся волны. Вода гудела в бурлении вокруг китов. Вода сопротивлялась их движению, но они плыли, поспешая невесть куда. Тревогой веяло от их вулканически‑горячего дыхания.
Сова на взгорье кремлевском чуяла — что‑то должно произойти на земле. Всегда так бывало — киты впадали в отчаяние перед тем, как случиться в мире великой беде.
И тягостно ухала сова в Кремлевском парке, и уже близился рассвет…

* * *

То, что произошло на другой день, не явилось для Роберта Борка некой неожиданностью, подобное развитие событий можно было предвидеть. И все же такого крутого оборота он не ожидал…
С утра, когда он отправился в университет читать лекции, он еще принадлежал себе. А потом…
Во второй половине дня Борк возвращался домой. Возвращался, с трудом сосредоточиваясь за рулем машины. Хотелось поскорей оказаться дома, отыскать у Джесси аппарат для измерения давления, как он там называется… Она иногда измеряла давление себе, а заодно и ему. Обычно у него все было в норме, жаловаться на здоровье пока было грешно, он соглашался измерить давление со смешком, снисходя к причудам любимой жены. А теперь ему самому хотелось убедиться — все ли в порядке? Что‑то не по себе было. Странное, ранее неведомое ощущение зыбкости окружающего мира охватило его. Жизнь как бы сместилась в чем‑то, потеряла устой‑чивость, как на ветру, даже в выражении глаз и в голосах людей, с которыми он общался многие годы, что‑то изменилось, а может быть, это происходило и в нем самом?
Даже автобан, прекрасно распланированный для скоростной езды, освоенный до мельчай‑ших деталей, и тот показался чуть ли не малознакомым. Ехалось почему‑то с опаской. Все стало вдруг иным, не совсем таким, как было… Все оставалось на месте, и все вокруг вроде бы утрати‑ло прежнее значение… И трудно было объяснить себе, что все это значило…
Машина Джесси стояла перед домом. На душе полегчало. Стало быть, жена еще не уехала на репетицию.
— Ну что, как дела? — Джесси поднялась ему навстречу. Она, как всегда, светилась улыб‑кой. — Что‑нибудь еще случилось? Что‑то ты непонятный какой‑то. — Джесси глянула в лицо мужа, и ее взгляд, насмешливо‑улыбчивый поначалу, невольно изменился. — Ты неважно себя чувствуешь?
— Да в общем ничего. Джесси, ты себе не представляешь, люди сошли с ума! — прогово‑рил Борк, бросив портфель на диван и скидывая пиджак.
— Хочешь кофе?
— Да, не прочь. Были звонки?
— Были. О них потом. Расскажи, что там происходит, в городе.
— Что происходит? Да то, чего и следовало ожидать. Паника. У всех на устах Филофей. Вот что происходит. Я уж не говорю о газетах, радио и телевидении. Там ажиотаж, тщетная попытка разобраться что к чему.
— А они уже звонили, Си‑эн‑эн, «Голос Америки», радио «Свобода». Я сказала, что ты возвратишься только поздно вечером. Но продолжай.
— В университете — невозможно шагу ступить, все взбудоражены до предела. Пожар на лицах. Все толкуют только об одном. И оказывается, это страшно, когда все зациклены на том, что волнует буквально всех одновременно. Бешеные мысли идут вразнос. Теперь я понимаю, что умел делать Гитлер на площадях, какие вызывать стихии.
— Возможно, ты прав. Но что ты хочешь, Роберт, это же студенты. Они молоды, кипучи, страсти через край. А тут — Филофей!
— Пожалуй что да. В день убийства Кеннеди, помню, было нечто подобное. Сегодня какая‑то дикая разноголосица, сумятица, сумбур. Одни, к примеру, утверждают, что Филофей недопу‑стимо вторгся в тайну природы, и тут же опровергают себя — а разве могут быть тайны, вторга‑ться в которые недопустимо. Другие — чего тут переживать, пусть себе монах космический морализует на орбите, а нам, мол, плевать. Подумаешь, какой‑то прыщик на лбу. А в ответ: плевать потому, что ты мужчина, а как быть женщине, узнавшей, что ее будущее дитя не хочет рождаться? И вообще, как быть дальше? Что делать со знаком Кассандры? Как заставить себя забыть, не замечать того, что существует? Третьи несут что‑нибудь несусветное. И четвертые, пятые, десятые и так далее. И, наконец, все вопиют: зачем вторгаться в генетический код — это запрограммированная судьба, не подлежащая вмешательству. Тысячелетиями люди жили по коду судьбы, и теперь вдруг ревизовать то, что неподвластно воле нашей. И так далее и тому подобное. Всего не передать. Для кого‑то это прыщик, пустячок, а для кого‑то катастрофа. Да, всего не передать. Но самое жуткое — Кассандра уже в действии. Говорят, одна студентка с юридического факультета глянула на лекции в зеркальце и с криком кинулась прочь из аудито‑рии. У нее выступило на лбу то самое пятно, сигнал кассандро‑эмбриона. А в другом случае и того хуже. Дорожная авария, и женщина, сидевшая за рулем, призналась, что загляделась в смотровое зеркальце — ей показалось, что на лбу у нее появилась подозрительная примета. Хорошо еще, обошлось без большой беды.
— Бог ты мой! — Джесси опустилась на стул. — Вот свалилось всем на голову! Как же быть дальше? Должен же быть выход какой‑то?!
— Не знаю, Джесси, не знаю. Что ты хочешь от меня? И потом, тебе ведь пора собираться на репетицию. Вернешься, поговорим. У меня тоже тяжело на душе.
— Никакой репетиции! Какая тут репетиция, когда творится черт знает что!
— Ну вот, начинается. И ты тоже! Весь оркестр тебя будет ждать, а ты тут будешь дома терзаться страстями по Филофею.
— А я позвоню, скажу, что заболела. В конце концов, я самая старая среди них. И вообще я скоро буду бабушкой. Ты‑то это прекрасно знаешь.
— Меня ждет та же участь, но только бабушка в мужском роде, — пытался рассмешить ее муж. — И буду очень рад, когда мы полетим к Эрике в Чикаго уже в качестве бабушки и дедуш‑ки. А сейчас, поверь мне, не стоит, Джесси, не срывай репетицию. Напрасно.
Джесси заколебалась.
— Ну хорошо. У меня еще целых полчаса, даже больше. Но что же будет теперь со всеми? Эрика уже на седьмом месяце беременности. А может быть, и у нее тоже была на лбу метка Кассандры? Ведь никто не знал тогда ни о чем. Представь, а если бы Эрика забеременела недавно?! Я бы ночи не спала. — Джесси замолчала и, немного успокоившись, добавила: — Сейчас приготовлю тебе кофе, Роберт, а потом уже поеду.
— Я и сам могу, не беспокойся.
— Нет, я сейчас. Кстати, звонил среди прочих некто Энтони Юнгер от Ордока.
— Юнгер? А, понимаю. Ну и что он сказал?
— Сейчас приду, расскажу.
Пока жена готовила на кухне кофе в старой их кофеварке, действующей на пару и потому прозванной паровозом, Роберт Борк устало сидел в кресле, откинув обвисшие руки, и пребывал в странном состоянии, точно он был здесь посторонним. Он даже огляделся вокруг. Оглядел, как будто впервые, большую гостиную, обставленную массивной мебелью, в том же стиле были когда‑то приобретенные Джесси в Венеции люстра и большое зеркало над камином. Рояль, виолончель. Золоченые корешки книг в стеклянных шкафах (основная часть книг находилась в библиотеке, на втором этаже, рядом с кабинетом). И весь этот дом, и сам он, отражавшийся в старинном венецианском зеркале, мосластый и седогривый, как старый конь, некогда выделяв‑шийся крупной статью, воспринимались им в тот час с чувством некой отчужденности; он как бы отстраненно видел свою былую жизнь, вещи, связанные с той жизнью, самого себя, малозна‑комого, замкнувшегося, погруженного в непривычные размышления. Он даже подумал: «Неуже‑ли мне надо больше всех, отчего я так переживаю, точно действительно пришел конец света?! Но может быть, вся предыдущая жизнь моя была всего лишь прологом, чтобы теперь ткнуться в неведомое? Шарить, как незрячий в поисках скрытой двери? И что я постиг, подвизаясь в футу‑рологии, прожив в общем‑то спокойную, упорядоченную жизнь преуспевающего ученого мужа? И вот последний акт судьбы в лице космического Филофея. Что это значит? Момент истины? Расплата за аванс? Так ли это? Кто для меня Филофей? Никто, если подумать. Но что же я не уймусь? Значит, что‑то меня с ним связывает? То киты снятся, а теперь…» И отделаться не мог от этих мыслей, не мог уйти от сомнений. И о чем бы теперь ни поду‑малось, приходилось исходить из открытий космического монаха. Приходилось все сопостав‑лять — все, что было до, и все, что стало после…
Джесси принесла кофе, и опять разговор вернулся к прежней теме. Оказывается, Энтони Юнгер, отрекомендовавшийся почитателем трудов Роберта Борка, звонил от команды кандидата в президенты, пытался дозвониться Борку в университет, но не застал и просил передать, что будет еще звонить, во второй половине дня. Когда Джесси поинтересовалась, не может ли Борк сам ему позвонить, Юнгер ответил, что его будет сложно застать, он все время будет в бегах, у них сегодня суматошный день, готовится встреча Ордока с избирателями, а затем большая пресс‑конференция, в общем, хлопот много, а ему очень хотелось бы поговорить с Борком. «Давно мечтал поговорить, а сейчас есть повод. Передайте, пожалуйста, у меня есть информация и вопросы. Очень хочу дозвониться».
И вскоре после отъезда Джесси на репетицию раздался звонок. Это был он, Энтони Юнгер. — Мистер Борк, вам не кажется, что у нас с вами есть общий друг — по имени Филофей, и знакомство наше с вами, к сожалению пока телефонное, происходит в общем‑то с его подачи?
— Согласен. Этот космический монах многое будет определять теперь в нашей жизни.
— Об этом‑то и речь, мистер Борк. И думаю, вам это виднее, чем кому‑либо. И проблема теперь в том, каков будет ход событий, или, как образно выражаются русские, куда повернет дышло истории. Хочу похвастаться, чтобы вы знали, я недурно говорю по‑русски. Стажировку прошел в Московском университете. Вдруг да окажусь вам полезным в этом качестве, буду рад.
— О, это замечательно, — не без удивления отозвался Роберт Борк, отмечая про себя уверенность и звучность речи Энтони Юнгера. «Весьма энергичная натура! — подумалось ему. — Сколько же ему лет?» — Я тоже бывал в России при Горбачеве, — откликнулся он на рус‑скую тему. — Москва, Ленинград, Киев. А скажите, Энтони, сколько вам лет? Просто любопыт‑ства ради.
— О, пожалуйста! Хотел сказать для пущей солидности — тридцать, но буду точным — двадцать восемь с половиной, — ответил тот. — Пора, пора уже за ум браться. Что еще сказать? Москва мне многое дала — другой полюс жизни и знаний, но кагэбэ я завербован не был. Сразу заявляю! — Они оба засмеялись этой модной в Америке шутке.
— Извините, Энтони, по возрасту вы мне в сыновья годитесь. А поинтересовался я этим потому, что при серьезном разговоре важно знать возраст собеседника.
— Я тоже так думаю. Ну, о вас я знаю, пожалуй, все. Читал ваши книги, в последнее время очень внимательно перечитывал вашу статью «Девять дверей глобального дома».
— Да, это была попытка синтеза мировых идей в области футурологии. Спасибо, я очень польщен, — пробормотал Борк.
— А сам я, кстати, в академическом смысле неопределенный тип, — проронил с усмешкой Энтони, — собран из лоскутов знаний, судорожно хватался за все — от философии до астроло‑гии, когда‑то мечтал о космосе. Занимался и профсоюзными делами, и журналистикой, отсюда мое сближение с Оливером Ордоком. Он делает ставку на популизм, и в этом его сила. Ему нужно сейчас помочь в предвыборной гонке. Вот мы и стараемся. Я у него в команде занимаюсь связями со СМИ. Вот сегодня, к примеру, через три часа — публичная встреча с избирателями в спортзале «Альфа‑Бейсбол». Масса народу, прямая телетрансляция. А затем, уже поздно вече‑ром, — пресс‑конференция и тоже с прямой трансляцией по нескольким каналам. Я все это вам говорю, мистер Борк, не случайно. Возможно, вам интересно будет посмотреть, что у нас, то есть у Ордока, получается, а что нет. Извините, у вас есть время, я не мешаю своими разгово‑рами?
— Нисколько. Я тебя слушаю, Энтони.
— Так вот что мне хотелось бы отметить в этой связи, чтобы вы знали. Утром мы все собирались в кабинете Ордока, человек двадцать нас — помощников, экспертов и прочих, и первое, что он сообщил, — о том, что у него с вами был вчера продолжительный телефонный разговор о послании космического монаха.
— Да, был, — подтвердил Роберт Борк.
— Это прекрасно, что Ордок советовался с вами по поводу того, что у всех сейчас на уме и на языке. Политик он, активно набирающий популярность, но никак не пророк и…
— Энтони, любезный, — прервал его Борк. — Я знаю, что это ты надоумил Ордока обрати‑ться ко мне. Но ведь и я далеко не пророк. Ты думаешь, я обладаю способностью мгновенного прозрения? Я сам был бы готов обратиться к кому угодно, чтобы мне помогли во всем этом до конца разобраться. Ты звонишь ко мне так, как будто общепризнано, что я знаток всего этого. А я не могу гарантировать бесспорности своих суждений. Это надо учесть.
— Я рад, что это так! — удивил своим ответом Энтони Юнгер. И голос его зазвенел увле‑ченно.
— Чему же ты рад?
— Тому, что интуиция меня не подвела. Хотя и говорят, что в своем отечестве нет пророка, сейчас я еще раз убеждаюсь, что вы тот самый мыслитель, с которым и должен был прежде всего проконсультироваться политик, претендующий на президентское кресло. Ордоку сегодня предстоит держать речь, отвечать на вопросы целого стадиона избирателей. И дело не в том, удастся ли ему с ходу завладеть мешком общественного мнения и взвалить его себе на спину. Важно, что ваши взгляды станут таким образом достоянием масс. Я говорю это, исходя из того, что сказал нам утром Оливер Ордок.
— А что он вам сказал?
— В общем, я понял, что он, опираясь на ваши оценки, склонен комментировать открытие Филофея как реальность, с которой нельзя не считаться всем людям, во всех слоях общества, во всех странах света. Не так ли? По‑моему, так? Ордок примерно так сказал.
— Принять к сведению то, что есть данность, — это одно, это исходная точка. Но что дальше? Как быть с тем, что явилось и продолжает являться причиной появления кассандро‑эмбрионов? В социальном, историческом, психологическом плане? Вопросов тут масса.
— Вы правы, мистер Борк, — проронил Энтони и хотел сказать что‑то еще, выразить свое понимание, но Борк снова заговорил:
— Я целиком поглощен этим событием, мне даже кажется, что я сам уже не тот, что был вчера, и надо заново осмысливать жизнь, хотя мне пора бы думать о ее завершении. Филофеев‑ское открытие опрокидывает наши прежние взгляды на человеческую судьбу. Обнажилось то, в чем мы прежде не хотели себе признаваться. Прогресс, цивилизация, казалось нам, оправдывают то негативное, чем они сопровождаются. Лес рубят — щепки летят. Есть такая поговорка у русских.
— Да, очень распространенная. Сталин, к примеру, так оправдывал щепки массовых репрессий. Но продолжайте, я вас внимательно слушаю.
— Так вот. Что я хотел сказать? Филофеевское открытие обнаруживает, безжалостно обна‑жает то обстоятельство, что на протяжении всей истории, из поколения в поколение, люди систематически истязали друг друга и мир, в котором они живут, и в силу этого лишились очень многого на пути своем; очень многое, чего они могли бы достичь в своем историческом совер‑шенствовании, безвозвратно упустили. Ну, вот представьте себе даже схематически. Разве все эти нескончаемые войны, и так называемые славные в том числе, все эти революции, бунты, восстания, преступления, жестокость властей, деспотизм учений и идеологий — разве все это, вместе взятое, все, что постоянно корежит, выкручивает жизнь, судьбы, делает народы постоян‑но взаимоненавидящими, людей — алчными существами, разве все это, если исходить из Филофея, не находит свое выражение в бессловесном протесте кассандро‑эмбрионов, число которых все возрастает? Отказ их от жизни — это ли не предчувствие конца света? И вот получается: эсхатологический миф, в который по инерции бытия мало кто верил до конца, становится наглядной реальностью. Обо всем этом я пишу в статье, над которой сегодня ночью начал работать. Оливер Ордок, разумеется, может иметь на Филофея и его открытие свою точку зрения, но в любом случае и он, и его команда — вы все должны понимать, с какого рода сложной материей мы имеем дело. Примерно об этом я и говорил вчера Ордоку.
— Каюсь, что я вовлек вас и сегодня в длиннющий телефонный разговор. А в душе радуюсь — я узнал то, что хотел узнать. Конечно, я с вами согласен, есть еще многое в филофеевской теории, о чем следует думать и думать. Но как бы то ни было, он задал нам неслыханную задачу. Всем до единого, всем смертным на Земле! Вот это личность! Он повернул ключ Вселенной! И если придется нам, простите, отдуваться за все предыдущие века — а дело идет к тому, — за все, что было сотворено, как вы изволили выразиться, алчными существами, то есть нами, всеми нами и всеми до нас, то к кому же апеллировать, как не к самим себе?! Стало ясно, что зло не уходит бесследно, безответно вместе с теми, кто его творил, а оседает где‑то в бункерах генети‑ки до поры до времени. И выходит, кто‑то рано или поздно должен расплачиваться за это отречением от самой жизни?!
— Да, получается так, Энтони. Дело в том, что мы мало думаем о соотношении добра и зла, неизменно сопрягая их в единой связке, мало думаем о том, что зло — преобладающая сила, что зло губит, постоянно убивает в нас наше исконное предназначение, губит наши вселенские ресурсы, не дает разуму поднять голову, чтобы распознать иные способы бытия, когда человек стал бы качественно иным, чем сейчас.
— Мистер Борк, а вы думаете, что, физически оставаясь такими, какие мы есть, люди могли бы обладать качественно другим интеллектом, могли бы быть существами с иной матрицей поведения?
— Вполне вероятно. Ведь мы были предоставлены сами себе, оказались единственными разумными существами во Вселенной. Никакой конкуренции ни с какими тварями. Мог ли у нас быть другой тип духовной эволюции, принципиально другое развитие? Об этом можно думать, спорить. В чем, однако, людям не отказать, так это в том, что, чего бы мы ни достигали в разви‑тии науки и техники, мы всегда оставались и, к сожалению, остаемся зверьми, пожирающими себе подобных.
— Жаль, черт возьми, очень жаль. Выходит, космический монах накрыл нас с генетическим поличным?! Но, как это ни глупо, меня некоторым образом задевает то, что мы могли бы быть иными, чем мы есть. Нет ли, мистер Борк, в этом утверждении привычной идеалистической мелодии, уносящей нас в мазохистские переживания?
— Разумеется, есть, поскольку мазохизм — это жалоба в пустыне на отсутствие леса.
— И что же вы предлагаете, если такого леса нет и не будет?
— Пожалуй, одно — выращивать в себе лес новых прозрений.
— Что это значит?
— Что это значит? Цепкий ты журналист! В свете филофеевских открытий это может озна‑чать одно: нужно внять сигналам кассандро‑эмбрионов, каждую мету Кассандры воспринимать как предупреждение. Только так можно остановить зреющий внутри нас конец истории от стра‑ха рождаться на свет. Проникнуться сознанием того, что надвигается генетическая катастрофа, необходимо буквально каждому и всему человечеству в целом. Я как раз об этом и пишу в своей статье для «Трибюн». Извини, Энтони, по телефону всего не скажешь. Коротко говоря, ответст‑венность человечества перед потомством отныне приобретает новый характер, возможно, это новый виток эволюции. Вчера примерно об этом же я говорил Ордоку. Он тоже озабочен.
— Да, мистер Борк, в этот раз нашему Ордоку придется туго еще и потому, что подобная ситуация не для его, как говорится, политического репертуара. Таких политиков, как Ордок, я называю турнирными. Ордок уверенно действует, когда у него есть наглядный враг, и тогда он наступает, и это должно быть на виду, публично. В узком кругу он даже применяет понятие «необходимый враг». Вот тогда он на коне. А тут, видите ли, некая абстракция!..
— Не совсем так, Энтони. Такая абстракция может мгновенно превратиться в конкретику. Причем в очень жесткую. Поскольку дело касается жизни людей.
— Да, разумеется. Я просто хочу отметить психологическую особенность Ордока. Но это и форма его политического существования. Но это все к слову. Я заканчиваю, мистер Борк, вино‑ват, с вами не наговоришься. Не разрешайте мне звонить, а то вам жизни не будет.
— Хорошо, хорошо, Энтони. Возникнет необходимость, почему бы и не поговорить.
— Пока, мистер Борк. Значит, если захотите посмотреть передачу, — митинг в «Альфа‑Бейсбол» с шести до восьми, а пресс‑конференция в отеле «Шератон» — с девяти до десяти.
— Спасибо. Буду иметь в виду…

Глава шестая

Тот осенний день просился быть увековеченным на живописном полотне с пронзительной серебристостью воздуха, с бесшумно опадающей на глазах разномастной листвой, со стаями отлетающих птиц, прощально кружащихся над крышами загородных домов… И слышались где‑то по соседству голоса играющих детей. Тишину, умиротворение дарил тот солнечный день всему живому — созерцание собственного бытия…
Так бы и завершился в череде своей тот чудесный Божий день, и ничто течению жизни, казалось бы, не мешало. Но приближалось некое событие, пока еще незримое, пока еще назрева‑ющее, пока еще накапливающее электричество, чтобы дать затем о себе знать. Для этого людям предстояло собраться вместе. И как можно большему количеству скопиться, как можно гуще и плотней сбиться в единую, горячо дышащую массу.
Роберт Борк посматривал на часы и ловил себя на том, что ждет предстоящей встречи Ордока с избирателями с таким волнением, точно это ему, Борку, предстояло выступать с речью, добиваясь президентского кресла, точно это перед ним лично стояла задача, как выражались газетчики, овладеть текущим моментом, добиться у публики доверия и поддержки. Борк и сам не мог понять, с какой стати, почему он так волнуется. Казалось бы, ничего особенного — дежурное мероприятие в ходе предвыборной кампании и не более того. Стоило ли вообще думать об этом? Стоило ли придавать такое значение ординарному событию, так волноваться о том, что не имело к нему никакого отношения. Чудак и только! Болельщик нашелся.
Но как бы он ни посмеивался над собой, душа у него болела, он просто не находил себе места. Его все время тянуло из дома в каменный сад, где обычно, прохаживаясь неподалеку или вычерчивая на песке якобы магические знаки, слушал он в раскрытое окно доносящуюся от проигрывателя музыку. Слушал ее и сейчас. В этом искал он успокоения, в бетховенской симфонии, в ее мощи и космичности, надеясь, что музыка, как это бывало нередко, отвлечет его, уведет в свой мир, в иные переживания, к иным, ничем не регламентированным мыслям и фантазиям, которым он здесь обычно предавался. Он любил размышлять о том, что музыка — это одна из неисчислимых трансформаций солнечной энергии, что она исходит из недр Вселен‑ной, а композитор, как радар, улавливает музыку из космоса, формирует ее, гармонизирует, делает ее конкретно звучащей. Иначе говоря, музыка — это звуковое преображение вселенского Пространства и Времени. Разумеется, этими своими «открытиями» он не делился ни с кем, люди посмеялись бы над ним. Даже Джесси не знала. И еще была у него одна теория, о которой он тоже не распространялся, хотя очень хотелось иной раз и высказаться: думалось ему иной раз, что музыка дана людям в компенсацию трагической краткости человеческого века. Когда человек слушает музыку, погружается в нее, он вступает в надличностную категорию времени, он включается в течение бесконечности, и жизнь его удлиняется, продлевается в соприкоснове‑нии с вечностью, возможно, на десятилетия, столетия и более того, но продлевается не в линейном измерении, а в измерении, природа которого еще не раскрыта. И очень вероятно, что никогда не будет раскрыта.
В этот раз, однако, Борк убедился, что для подобного восприятия музыки нужна определен‑ная предрасположенность, определенное настроение, как перед молитвой, как перед отплытием в море… Этого‑то ему сегодня и недоставало. И музыка не помогала. К тому же Джесси задержи‑валась на репетиции. Был час пик и неизбежные в это время заторы на дорогах. А Борк дома тоже очутился как бы в заторе. Дело не двигалось, он не брался за то, что должен был срочно закончить. Ведь «Трибюн» хотела получить обещанную им статью как можно скорее. А он, прекрасно сознавая, что жатва сенсации на газетных полосах не терпит промедлений, не мог заставить себя сегодня сесть за компьютер. Все откладывал, уверяя себя, что в крайнем случае опять будет работать ночью, что не подведет газету. Досадовал, метался и вместе с тем предвку‑шал, какой прекрасный текст ляжет на бумагу; он это чувствовал почти физически, текст прорас‑тал в нем, как трава после бурных дождей. Статья, что называется, сама просилась в работу.
Но он бездействовал в напряженном ожидании того, чего, казалось бы, не должен был ждать, что, казалось бы, не касалось его. Этот грандиозный предвыборный митинг, который должен был состояться в самой густонаселенной части города, в знаменитом спортзале, где будет битком всякого народу, почему‑то мерещился ему чуть ли не возле его дома, на террасе, на газонах, в его каменном саду. Казалось, что толпа обступает его дом тяжелой массой, стесняя его дыхание… Он обзывал себя параноиком. Как может привидеться такое?
Он ходил взад‑вперед то в дом, то из дому, поглядывал на часы, музыку слышал краем уха, на телефонные звонки не отвечал, а телефон звонил, и достаточно настойчиво. Большой телеви‑зор в гостиной обходил стороной, не хотел преждевременно включать; о том, что могло переда‑ваться в тот час по многочисленным каналам, можно было сказать не глядя — все та же теле‑суета… Джесси все еще задерживалась…
Он был в каком‑то неприкаянном состоянии, не мог сосредоточиться. Но приходили и серьезные мысли. Например, о том, что в разговорах в университете, да и с журналистами из «Трибюн» почему‑то не затрагивался тот факт, что обращение космического монаха Филофея было адресовано персонально папе римскому. А ведь легко было понять, что папа тем самым был поставлен в очень сложное положение — как быть, отвечать ли в прессе на столь нетради‑ционное, если не сказать одиозное, обращение некоего самозваного монаха или нет, а если да, то что отвечать?
Роберт Борк живо представил себе, какие невероятные волнения могут возникнуть в разных религиях, когда проблема кассандро‑эмбрионов станет предметом повсеместных обсуждений и споров. Вот где таилась одна из опасностей на пути филофеевских открытий.
Ведь религии, заключающие в себе и муки, и вдохновение вековечного порыва человечес‑кого духа в жажде недосягаемого слияния с Богом, в той же степени себе на уме — Бог Богом и даже Бог един для всех, но свое есть свое, а чужое — это чужое, свое и чужое — вещи несов‑местимые. Отсюда пристрастность, амбициозность, эгоистичность различных вероучений в утверждении своих приоритетов на обладание истиной, что главным образом и порождает противостояния в мировых структурах духовенства и, в свою очередь, отчужденность, взаимо‑непонимание верующих масс. Пожалуй, по этой‑то причине в каждой религии найдутся определенные силы, полагал Роберт Борк, которые непременно попытаются обернуть открытие Филофея в свою пользу при любом раскладе — или предавая космического монаха анафеме и набирая тем самым политический капитал, или приспосабливая открытие тавра Кассандры к своим доктринам, чтобы тем самым расширить диапазон культа и приумножить свое влияние на верующих.
И снова думалось ему о том, что, бывало, приходило на ум, поначалу мимоходом, а потом все настойчивее и настойчивее, о чем он тягостно размышлял в поездках по странам, на всякого рода международных научных конференциях, не осмеливаясь, однако, высказывать эти мысли напрямую. Что было бы, как обернулась бы жизнь отдельной личности, как сложились бы судьбы людские, если бы каждый человек на Земле был волен исповедовать в равной мере все религии, если бы дано было человеку обрести повсеместно право ничем не регламентируемой, свободной причастности — если он, разумеется, верит в Бога, — ко всем существующим рели‑гиям в одинаковой мере и с одинаковым «статусом», когда бы он был приверженцем не какой‑то отдельной конфессии или секты, исключающих все остальные верования, а мог бы быть членом ассамблеи мировых религий и был бы признаваем ими всеми без каких бы то ни было оговорок, когда бы он мог считать себя и христианином, и мусульманином, и буддистом, и иудаистом и прочим в этом ряду верований, и каждой религии — его любовь и уважение, а ему — признание его всеми культами, и он бы свободно принимал их идеи и нормы, но не сектантские, не изоля‑ционистские, а общерелигиозные. Тогда не было бы между людьми негласных и гласных барьеров религиозного характера, что особенно важно для смешанных поликонфессиональных обществ в гигантских городах и густонаселенных странах. Может быть, такое положение вещей значительно облегчило бы, гармонизировало бы жизнь человеческую? Может быть, пришла такая пора, такая историческая эпоха, когда навстречу человеку все религии могли бы пойти сообща, а не порознь и не толкаясь локтями? Чтобы человек конца двадцатого века мог заявить в отличие от прошлых поколений — все религии мои, и я носитель всех религий, я вхож во все храмы всех культов, и во всех храмах я — желанный паломник… Я был рожден христианами, я был крещен, а погребен буду под стихи из Корана, сегодня я был православным с православны‑ми, вчера был мусульманином среди мусульман, в Японии я поклонялся Будде, в Швеции я вторил тезисам Лютера… Никому я не чуждый в своей вере в Бога, и мне нет чуждых молений, обращаемых человеком к Творцу нашему на всех языках и наречиях. Творцу, одинаково внем‑лющему всем нам, одинаково страдающему от злодеяний наших и одинаково отворяющему для всех нас Вселенную по мере мудрости и по мере добродетели нашей…
Религиозная ассамблейность не ослабила бы идею Бога ни в одной из существующих религий, а, напротив, придала бы им свойства универсальности, открытости, динамизма и, самое главное — обнажила бы человеколюбивую основу религий в ее исходной сути, в деяниях, а не только в прекрасных теориях…
Борк, безусловно, понимал, что это скорее всего странная, а возможно, и нелепая идея, и что вряд ли она осуществима, что можно думать об этом только для себя и про себя, что следует быть чрезвычайно осторожным в такого рода глобалистских высказываниях, чтобы не задеть истово верующих, их жизненной установки, что подобная идея может вызвать шок. Именно эти соображения сдерживали желание футуролога Борка огласить на свой страх и риск то, что вынашивалось им втуне. Воздерживался, даже когда очень подмывало, когда актуальность религиозного космополитизма была очевидна, как искомая истина, как совершенно необходимая модель нового духовного общения людей и религий. Это был бы совместный шаг в поисках Бога, а не разрозненные попытки соперничающих культов «преуспеть» прежде других.
Он хорошо представлял себе, какое страшное возмущение культовых иерархий может породить идея индивидуальной поликонфессиональности, какой шум поднимется, какие камни полетят на его бедную голову, в каких грехах, в каком кощунстве, в какой мировой ереси он будет обвинен. Если эгоизм и корысть — изначально присущие и чуть ли не биологические свойства человеческой природы, то никак не следовало сомневаться в том, что такие действия непременно последуют. И тогда даже участь злосчастного Салмана Рушди, приговоренного к смертной каре мусульманской иерархией, кровно оскорбленной за своего великого пророка, при сопутствующем безразличии других религий, даже такая участь могла бы показаться еще завид‑ной: как‑никак Салману Рушди пока удавалось находить себе укрытия, а ведь весьма вероятно, что в случае у ратующего за поликонфессиональную интеграцию верующих не будет и такой возможности, что ему, еретику, везде отверженному и отовсюду гонимому всеми разгневанными культами, не найдется на Земле места приклонить горемычную голову, что не будет ему приста‑нища нигде и никогда? «В этой ситуации тебе осталось бы разве что удалиться в космос, к Филофею, — иронизируя над собой, подумал Роберт Борк, и пришла вдруг мысль в голову: — А ведь в самом деле, может быть, судьба для того и удалила Филофея на космическую орбиту, чтобы он мог оттуда, с недосягаемой высоты, сказать людям на Земле правду?» Занятый этими нахлынувшими мыслями, Борк чуть было не пропустил начало трансляции предвыборной встречи. Глянул на часы — было уже шесть. Он кинулся в гостиную, к телеви‑зору. Успел в самый раз! Ведущий приглашал телезрителей к экранам на прямую передачу из спортзала «Альфа‑Бейсбол» встречи избирателей с независимым кандидатом в президенты Оливером Ордоком.
И открылась панорама многолюдия под сводами спортзала. Народу было — не окинуть взглядом. В эфире стоял приглушенный гул голосов, похожий на гул роящихся пчел. Перед Борком проплывали лица, их выражение, море лиц разных типов, цветов кожи. Оформление места действия свидетельствовало о том, что команда кандидата поработала совсем неплохо. Под куполом спортзала висел огромный воздушный шар с портретом улыбающегося Ордока. В разных местах маячили транспаранты: «Он знает социальные низы», «Ордок — будущий прези‑дент!», «Ордок выдвигает новую экологическую программу», «Безработные верят в Ордока!», «Феминистки требуют приоритета!», «Отдадим голоса за нашего Ордока!» и тому подобные. Операторы работали мастерски, показывая плакаты крупным планом. И всё разворачивалось, как и положено натaкого рода публичной встрече. С шумом, с гамом, с эстрадной музыкой, с бодрыми голосами комментаторов, с полицейскими, невозмутимо наблюдающими за порядком. И сам Оливер Ордок выглядел, как и подобало виновнику торжества. Движения его были уверенными, при своем, едва ли среднем росте он демонстративно высоко держал голову на выпрямленной жилистой шее. Улыбка оживляла его блеклые, стертые губы, глаза умело прятали за той же подвижной улыбкой настороженность и реактивность. Чем‑то он очень напоминал бывалого конферансье, умеющего окупать свой небольшой рост бодростью, подвижностью, неожиданным тембром голоса. Ордок проходил к трибуне под дружелюбные аплодисменты зала, в сопровождении шедших по сторонам консультантов и помощников. С появлением кандидата в президенты кучкующиеся фоторепортеры мигом нацелились, наперебой защелкали аппаратами, засверкали вспышками. В эту неполную минуту эфирного времени атмосфера публичной встречи предстала именно такой, какой и следовало ей быть перед началом митинга, лишний раз подчеркивая при том американскую демократию в действии и деловитость устрои‑телей предвыборной кампании.
И у Борка, непонятно почему весь день беспокоившегося, томившегося напряженным ожиданием, несколько отлегло от сердца под впечатлением обыденности демонстрируемого, и он даже упрекнул себя в излишней нервозности.
И действительно, в этой массе людей, внимание которых было сфокусировано на одном персонаже — на Оливере Ордоке, чья речь, усиленная микрофонами, раскатывалась под сводами огромного зала потоком слов и восклицаний, трудно было уловить нечто, выходящее за пределы нормы. Ордок выступал довольно умело, затрагивал актуальные проблемы, был счастливо пре‑рываем несколько раз аплодисментами, когда попадал в цель, когда касался животрепещущих вопросов. Кандидат в президенты делал все от него зависящее, чтобы удовлетворить, завербо‑вать, пленить толпу в обмен на ее политическое доверие к себе. Для этого он хлестко критиковал уходящего президента, критиковал конгресс, критиковал сенаторов, средства массовой инфор‑мации, какие‑то корпорации и компании, финансовые структуры, которые и по отдельности, и все вместе взятые чего‑то недоделали, чего‑то недодали, скрыли доходы, лишили возможных благ этих людей, а он обещал им все это восстановить и воздать многократно. И эта часть высту‑пления ему очень удавалась, весь зал возбуждался, и на этом он, Ордок, расцветал, возрастал в своих глазах и в мнении собравшихся. Это был успех.
Роберт Борк внимательно следил за Ордоком, пытаясь представить себе, в какой мере тот держит в уме вчерашний их телефонный разговор. Нет, о послании космического монаха Ордок пока не обмолвился ни словом. Быть может, это было и к лучшему, быть может, на таком огромном политическом сборище и не следовало затрагивать подобное? Быть может, Ордок задался целью заговорить, увлечь, увести толпу в густой лес актуальных проблем повседневной жизни с тем, чтобы этим исчерпать регламент?
Но как бы то ни было, провести толпу, миновать феномен Филофея Ордоку не удалось. Первый же вопрос от микрофона в зале был именно об этом:
— Мистер Ордок, — раздался звонкий женский голос. — Мое имя Анна Смит, я школьная учительница. Не могли бы вы сказать, что вы думаете о послании из космоса монаха Филофея, опубликованном в «Трибюн»? — Женщина стояла у микрофона в проходе, выпрямившаяся и взволнованная.
Люди в зале колыхнулись, как на палубе корабля, на который внезапно налетела крутая волна. И гул голосов прокатился и угас в ожидании ответа. Это был момент, подобный тем, которые обычно называют поворотными.
— Да, уважаемая Анна Смит, — сказал после паузы Оливер Ордок, заметно сжавшись, изменившись в лице, — я читал этот документ и много думал о нем. И не скрою, предполагал, что вопрос такой возникнет и на нашей встрече, хотя, конечно, он, если уж на то пошло, не имеет прямого отношения к предвыборной кампании. Но то, что волнует вас, уважаемые избиратели, интересует и меня. Тем более что данный вопрос касается, надо полагать, всех и вся. Так вот что я хотел бы сказать в этой связи, — продолжал Ордок. — Конечно, я не сосредоточен на подобных проблемах, далеких от политики. Но мне думается, что открытие монаха, а вернее, большого современного ученого Филофея, говорит о том, что для человечества наступает время испытаний. Увы, самооценка наша оказалась явно завышенной. Вы все читали газету, понимае‑те, о чем речь. Сигналы Филофея надо принимать как предупреждение о близящейся катастрофе. Так получается!
Телеобъективы тем временем ползали по залу, выхватывая, укрупняя лица присутствую‑щих, замерших с напряженным ожиданием в глазах. Роберт Борк застыл перед экраном, очень сожалея, что в этот час он не в зале. Сумеет ли Ордок убедить людей?
— А что же делать? — переспросила тем временем учительница в наступившей тишине. Ее вопрос прозвучал искренне и отчаянно.
— Я думаю, — отвечал на это Оливер Ордок, — что каждый должен решать сам. — В зале послышался глухой рокот возгласов. — Ну а если по большому счету, — начал рассуждать Ордок, пытаясь погасить рокот в зале, — то, конечно, необходимо предусмотреть соответствую‑щие программы предупреждения катастрофы, то ли социальной, как трактует Филофей, то ли биологической, принимать меры по борьбе с явлениями, вызывающими эсхатологическую реакцию кассандро‑эмбрионов, то есть стремление отказаться от жизни.
— Позвольте мне сказать! — раздался еще один женский голос. Какая‑то женщина типа мулатки, брюнетка со сверкающими металлическими серьгами, в желтой блузке с распахнутым воротом, весьма решительно возникла у микрофона в одном из проходов между рядами. — Я не могу молчать, и мы не должны молчать! — заявила она, оглядываясь по сторонам. — Да, у нас совсем не легкая жизнь в наших кварталах. Но мы всегда жили, желая иметь детей, радуясь их рождению. И пусть никто в это не вмешивается! Какое ему дело, космическому монаху?! Почему он преследует меня? Почему вмешивается в мою личную жизнь? Я категорически протестую!
В зале вновь пошел гул, и многие присутствующие согласно закивали головами, иные вставали с мест и махали руками в знак одобрения.
Ордок пытался успокоить мулатку:
— Да, я вас понимаю, мадам, но ведь появление тавра Кассандры от нас не зависит. Мы должны открыть глаза на то, что это — существующая реальность.
— Если с трибуны будущего президента потакать этому космическому монаху, тогда другой разговор! Пусть он явится сюда, пусть скажет нам, женщинам, чем мы прогневали небеса, на которые он забрался и шпыняет нас оттуда, позорит на весь мир! — не унималась женщина, сверкая штампованными серьгами и возбуждая вокруг волну солидарного с ней протеста. Возможно, она и дома умела закатывать сцены, а быть может, у нее не было ни дома, ни мужа. «Какое несчастье, — шептал себе Роберт Борк, — какое трагическое заблуждение. Она так страдает, и ее можно понять».
А женщина, еще больше неистовствуя, продолжала:
— Вам легко рассуждать, легко называть его гениальным ученым. Он, мол, открыл нам глаза. А для меня этот тип на орбите — негодяй! — выкрикнула она, выплескивая ярость.
При этих словах гудящий зал разом онемел, на секунду воцарилась полная тишина. Никто не одернул ее, никто не попросил ее придерживаться общественных правил поведения. Не посмел напомнить ей об этом и сам Оливер Ордок, оказавшийся в нелепом положении. И последовала сцена, потрясшая в Америке многих из тех, кто в тот час оказался у телевизора.
— Вот, смотрите, мне нечего скрывать, вот смотрите, как мне быть?! — выкрикнула женщина, нервно дыша, и ткнула пальцем в свой лоб. — Вот уже несколько дней на лбу у меня эта самая напасть, пятно, тавро Кассандры, как именует эту гадость космический дьявол! — и лицо ее предстало на телеэкране крупным планом, и ясно стало видно в ту минуту на лбу у женщины зловещее багровое пятнышко, ритмично пульсирующее, как тревожный сигнал.
— Я уж и кремом, и пудрой замазывала, — проговорила она, прикрывая ладонью мелко дрожащие губы. — Не помогает. Не исчезает. Ни днем, ни ночью! И выходит, я на контроле у этого злодея из космоса? И выходит, он мне тычет в глаза: смотри, мол, твой зародыш — против тебя же, против матери, против жизни, он шлет сигналы, чтобы его умертвили! Выходит, он не желает родиться, он боится жить? Так выходит? А кто ему внушает такое отвращение к жизни, кто его толкает к смерти, еще не родившегося, кто его принуждает отрекаться от белого света? Кто вмешивается в мою личную жизнь? По какому праву меня облучают какими‑то страшными зондаж‑лучами из космоса? Вот мы сидим здесь, а он, этот, как нам внушают, гениальный Фило‑фей, шарит своими лучами из космоса, ищет в женщинах кассандро‑эмбрионы. Контролирует нас! Тычет нам в глаза, какие мы дурные! А что поделать? Думаете, я одна такая? Да и в этом зале наверняка есть такие же, как я, может быть, эти женщины еще не знают, что у них тавро Кассандры?! И вот что прикажете делать, люди? Как мне быть? Убить зародыша потому, что он страшится жизни? Значит, я, моя судьба, моя жизнь не устраивают его? Или я должна уготовить ему рай земной?! А как? Я бы и рада! Но как я могу исправить мир? Или мне самой повеситься? — и она тяжко зарыдала, рвя на себе волосы, безутешно мотая головой. К ней подбежали с ближних рядов какие‑то люди и увели ее, обнимая за плечи.
И опять наступила в зале мертвая тишина. Тысячи людей сидели неподвижно, потупив глаза. И все как будто начисто забыли об Оливере Ордоке, ради которого собрались сюда. И телекамеры уже обходили его на трибуне, то пристально вглядываясь в лица сидящих, то давая общую панораму.
И только тогда появился Ордок на экране, когда он подал голос, чтобы произнести фразу:
— Я не думаю, что мы сможем здесь ответить на все эти вопросы. Возможно, стоит специально… — начал он, но его снова перебил голос из зала:
— Извините, мистер Ордок, — обратился мужчина от микрофона в дальнем углу, — я должен сказать, чтобы вы не думали ничего дурного. Мы за вас, но, видите, все страшно переживают. Я сам врач, и я потрясен, я понимаю эту женщину, она в стрессе, и сколько еще будет таких! Как можно так вторгаться в нашу жизнь кому‑то из космоса, кем бы там он ни был?! Во‑первых, это нарушение нашей Конституции. Возникает вопрос: мы живем в демокра‑тической стране или нет? Мы хозяева себе или нет? Где же соблюдение прав человека? Кто смеет попирать права личности? Кто может принуждать нас жить и действовать в соответствии с какой‑то теорией, пусть это даже и научная концепция? Если я не приемлю ее, эту концепцию, если она не в моих интересах, то никто не имеет права навязывать мне тот или иной образ жизни путем лабораторного воздействия на меня. Я внимательно изучил послание Филофея. Я много думал. И тут я с вами не согласен, мистер Ордок, при всем моем уважении к вам. И считаю невозможным следовать рекомендациям Филофея. С научной точки зрения, возможно, он прав, вполне допускаю, но на практике — нет, он не прав. Мы не подопытные крысы!
— Верно! Браво! Верно говорит! — раздались голоса с мест. И зал забурлил.
Телекамеры скользили по лицам, выхватывая то одного, то другого орущего избирателя. В какое‑то мгновение телеоператор дал крупным планом самого Ордока. На него страшно и жалко было смотреть. Он стоял на трибуне в полной растерянности, не зная, как ему быть, как остано‑вить дикие страсти, вскипевшие в зале. И именно в ту минуту Борк заметил те самые суповые пятна, вновь появившиеся на лице Ордока, проступившие вдруг откуда‑то из нутра, безобразное порождение тихой ярости. Эти суповые пятна, разбрызганные по лицу, были багрово‑сизые, горячие и влажные — такое ощущение создавалось на расстоянии, с экрана. Борку и самому стало дурно от всего происходящего, от безысходного нежелания людей видеть в себе источник зла на Земле. Да, неистребимого, неодолимого нежелания понять Филофея. Борку и Ордока стало по‑настоящему жалко, тот оказался в унизительной ситуации. «Вот не повезло, так не повезло, — терзался Борк за своего однокашника. — Самое главное, чтобы он не пал духом. Только бы он сумел переубедить зал, отстоять свою точку зрения. И тогда он завоюет прежние позиции. Но сумеет ли? О Боже, какая нелепость! Мы обречены, мы не виноваты, но мы обрече‑ны на слепоту, когда дело касается нас самих! Несчастный Филофей, если бы он сейчас оказался в этом зале!» — Я прошу вас, мистер Ордок, от себя и, если ко мне присоединятся, от имени избирателей. Этого нельзя так оставлять! — превозмогая шум, выкрикивал у микрофона тот, что назвался врачом. — Никто не вправе проводить какие бы то ни было эксперименты над гражданами Америки! Этот космический монах имеет в виду все человечество скопом, это его дело, не наше. А мы — американцы. Мы — суверенные личности! Необходимо запретить проведение провока‑ционных облучений на территории Соединенных Штатов! Пусть свое слово скажет Конгресс, пусть свое слово скажут наши федеральные органы!
— Правильно, верно! Надо запретить! — доносились отовсюду крики. — Запретить!
— Спокойно, джентльмены! Прошу вас, дамы! — старался навести порядок от своего микрофона на сцене ведущий. Это был солидный человек в дорогих массивных очках, с четким пробором в напомаженных волосах, строго одетый, судя по всему, для него такой оборот дела тоже явился полной неожиданностью. Он был взволнован, он все время дергал себя за галстук. — Я прошу соблюдать очередность у микрофонов! — призывал он. — Я дам вам слово, только по порядку, прошу вас, пожалуйста, по очереди.
Но было уже поздно. Возле микрофонов в проходах стояли кучками одержимые желанием немедленно что‑то заявить, что‑то выпалить еще и еще вдогонку тому, что уже говорилось предыдущими ораторами.
И ведущему только и оставалось, что успевать регулировать чередование микрофонов:
— Первый микрофон! Слово второму! Пожалуйста! Третий микрофон! Пятый, седьмой, десятый…
От микрофона к микрофону незримым огнем бежала эстафета выступлений, обретающих нарастающую категоричность, и суть их сводилась к резкому неприятию открытий и идей Филофея, к радикальным призывам гнать его в шею с орбиты, что‑де в космосе появился мировой провокатор, злостный вселенский смутьян; а один тип, видимо, из русских эмигрантов, обозвал даже Филофея, по аналогии с кагэбэшными доносчиками, космическим стукачом, доносящим на беременных женщин. Другой же вообще выдвинул предположение, чго Филофей — российский агент влияния, заброшенный в космос, что у него задание погубить Америку изнутри, вызвать взрыв генетической бомбы в обществе; еще один высказал версию, что это дело рук международной мафии, которая‑де задумала какую‑то глобальную акцию с тем, чтобы контролировать современное общество. Выдвигались еще разные страшные версии, пришедшие на ум собравшимся. И дальше пошли в ход извечные стереотипы зла и коварства с добавлением космического — космический сатана, космический дьявол, космический анархист и даже выну‑жденный комплимент — космический Фауст…
Но поскольку большинство, многие таки высказывались искренне, с душевной тревогой, хотя все как один против Филофея, с желанием во что бы то ни стало изгнать из умов и сердец устрашающие выводы из его социально‑биологических открытий, ссылаясь при этом прежде всего на историю человечества, умножавшегося и прогрессировавшего из века в век, не ведая ни о каких «знаках Кассандры», то все это производило поистине сильное впечатление, особенно когда женщины со слезами на глазах просили спасти их, защитить от вторжения зондаж‑лучей в их личную жизнь. И наконец, в ходе выступлений прозвучало требование предложить заняться космическим монахом самой ООН, поставить вопрос в ООН, чтобы принять меры в интересах защиты человечества.
Тяжко, прискорбно было Роберту Борку наблюдать за этими сценами, убеждаясь с горечью, что попытка Филофея приоткрыть истинную сущность грядущего апокалипсиса, предопределен‑ного не глобальной катастрофой внешнего мира, ожидаемой со дня сотворения, с чем не так трудно было всегда примириться, а оползнем в недрах наследственности, вызываемым нескон‑чаемыми, все более и более ухищренными и ожесточенными злодеяниями, не встречает понима‑ния у большинства людей. Сказывался сидящий в человеке неизбывный, инстинктивный страх расплаты за вечно совершаемые грехи, за вину перед дарованной Богом жизнью. Однажды дарованной и неповторимой, данной каждому на долгий срок, но не навечно, изначально лими‑тирование и ограниченно в Пространстве и Времени.
На Оливера Ордока невозможно было смотреть спокойно. Борк представлял себе, как гибнет Ордок в собственных глазах, и винил себя в том, что не сумел предвидеть такого оборота событий, хотя по‑своему и предупреждал Ордока.
Ордок, по сути дела, оказался в идиотском положении. Он был забыт и брошен на трибуне, как будто эта встреча не имела к нему никакого отношения. Все выступления и реплики отно‑сились только к Филофею, именно Филофей, находящийся невесть где, в космических простра‑нствах, был в центре внимания, а не он, Ордок, ради которого устраивался этот митинг. Микро‑фоны в проходах осаждались рвущимися сказать нечто монаху Филофею, а не ему, кандидату в президенты. А он меж тем продолжал зачем‑то оставаться на трибуне. И на его глазах всё превратилось в базар. А всё, что было приготовлено и предусмотрено для внушения избирателям и телезрителям мысли о важности миссии Ордока, оказалось пустым. Воздушный шар под купо‑лом спортзала с портретом улыбающегося Ордока теперь выглядел смешно, эдаким мыльным пузырем. Сам он, бессильный и униженный, был абсолютно растерян. К нему подбегали его советники и помощники, что‑то шептали, но он продолжал стоять на трибуне в нелепом ожида‑нии. Глаза его выражали ярость, на лице полыхали суповые пятна. Это был полный провал, провал на глазах всей страны.
Река митинга потекла в ином направлении. И кто знает, чем бы все это кончилось, если бы вдруг не была брошена соломинка утопающему. Откуда‑то сбоку на сцену выскочил молодой человек спортивного вида; он решительно подошел к ведущему, продолжавшему дергать себя за галстук и бессмысленно пытаться как‑то руководить очередностью выступлений, и, сказав ему что‑то, почти силой выхватил из его рук микрофон. И громко сказал, обращаясь к залу:
— Я прошу извинить меня за неожиданное вторжение. Я хочу сделать заявление! Это очень важно!
Шум приугас. В зале наступила недолговечная тишина. И нельзя было терять ни секунды.
— Мое имя Энтони Юнгер, — представился неожиданно появившийся на сцене молодой человек.
«Так вот он какой, значит, это и есть Энтони Юнгер. Видный парень», — подумалось Роберту Борку.
— Оно мало что вам говорит, мое имя, — сказал Юнгер. — Но я такой же избиратель нашего с вами округа, как и вы. Хочу воспользоваться своим правом выступить. К тому же я из команды мистера Ордока, я один из его консультантов. Прошу внимания. Наш митинг посвящен встрече с кандидатом в президенты, а не диспуту по проблемам, кинутым нам из космоса. И поэтому было бы разумно продолжить наше предвыборное обсуждение, а Филофеем заняться в другой раз, поскольку, судя по всему, об этой феноменальной новости предстоит еще немало думать и гадать. Поэтому предлагаю действовать согласно регламенту. Попросим мистера Ордока высказать свои выводы, не отвлекая его на филофеевские проблемы.
Это было более чем своевременно. Скандал удалось приостановить. Борк порадовался за Энтони Юнгера. Примерно таким он его и представлял себе. А дальше произошло то, чего никто, в том числе и Борк, не мог ожидать.
Следовало отдать Ордоку должное — он не упустил возможности перехватить инициативу:
— Да, я продолжу свое выступление, — изготовился он тут же, и что‑то блеснуло в его глазах, что‑то произошло в нем, судя по выражению его лица, преобразившегося вмиг. Он на что‑то решился. — Да, уважаемые избиратели, для того я здесь и стою, чтобы продолжить свое выступление, как сказал сейчас об этом Энтони Юнгер. Но с одной лишь небольшой поправкой. — Он сделал паузу, оценивающе оглядывая сидящих, и пояснил: — Я как раз буду говорить о Филофее, именно о нем, о Филофее, — подчеркнул он. — Буду говорить в продолжение того, что говорилось здесь от микрофонов, в развитие того, что связано с психологическим наступле‑нием на нас из космоса, с радикальной критикой нашей генетической ситуации. Я буду говорить об этом в первую очередь, поскольку живу мнением избирателей, мнением народа. Вот мы здесь все вместе, и для меня это важнее всего. Здесь от микрофонов прозвучали выступления, близкие мне по духу. Я тоже примерно так думал об этом, о той неслыханной агрессии из космоса на наши права и свободы, которые для американской демократии являются высшими ценностями. И я согласен, правильно здесь отмечалось, что Филофей ведет из космоса подкоп под нашу жизнь. А я бы добавил еще — хочет он того или нет, — под нашу демократию в конечном счете. Казалось бы, невероятно, но это так. Это подкоп, затеянный со злым умыслом, с античеловечной целью. И мы с вами еще раз убеждаемся, что коварству дьявола поистине нет границ. Об этом я и собирался высказаться, изложив вначале мнение некоторых известных и, казалось бы, компе‑тнтных людей, с которыми мне довелось побеседовать. Но перейти ко второй части выступле‑ния, выразить свое собственное отношение к посланию Филофея, как вы понимаете, я просто не успел. То, что говорили от микрофонов, как раз совпадает с тем, что хотел сказать я. И это замечательно, это укрепляет меня в моей позиции. Я полностью разделяю мнение, что над современным обществом неожиданно нависла небывалая опасность. Эта акция человека, назвавшегося монахом Филофеем, нацелена вроде бы на генетические исследования, а на самом деле — это агрессия, сокрушение нашего духа, нашей исторической уверенности в себе, в цивилизации нашей. И обратите внимание, эта агрессия ведется не только с космических высей, Филофей нашел себе союзников на Земле в лице отдельных людей, считающихся у нас больши‑ми авторитетами в науке и общественной жизни. Вот ведь как обстоит дело! И эти люди заодно с Филофеем ждут своего часа икс, готовые немедленно поднять на щит своего космического вдохновителя, чтобы именем его учинить на Земле великую смуту, посеять сомнение в полно‑ценности нашей и, главное, — опорочить наших женщин, отмечая их сатанинскими знаками — тавром Кассандры. Подумать только — тавро Кассандры, предсказательницы бед и несчастий! Ведь и названо вовсе не случайно. С каким коварным намеком! Так будем начеку! Начеку необ‑ходимо быть всей нации! Единомышленники Филофея в академических мантиях уже готовы воздействовать на людей через средства массовой информации, принудить их поверить лжепро‑рочеству из космоса. И никакого преувеличения, уверяю вас, это — заговор против человечест‑ва. Только так! Вот о чем тревога моя, уважаемые избиратели!..
Зал, как оказалось, только этого и ждал. Загипнотизированные речью кандидата в президен‑ты, люди сидели, не сводя с него завороженных взглядов. Все, что говорил Оливер Ордок теперь, находило в их душах горячий отклик и полное понимание. Люди под сводами спортзала «Альфа‑Бейсбол» дышали в тот час единым дыханием, внимали единому зову — слову Оливера Ордока. Безусловно, это была победа. Блестящая победа Ордока после его публичного падения. Он нашел путь к победе, он точно сманеврировал, он безошибочно изменил стратегию и теперь пожинал плоды.
И сам Ордок был уже не тот. Совсем другой человек стоял на трибуне. Видя, как безотказно действуют его слова на присутствующих, Ордок взлетал духом на вираже каждой фразы. И это было редкостное состояние упоения собой, непередаваемого, ненасытного вкушения удачи, состояние особой экспрессии и эрекции слова; ему казалось, что слова его, изливаясь, совокуп‑ляются с окружающими и прежде всего с восхищенно глядящими женщинами, и все они, неза‑висимо от пола, мужчины и женщины, подставлялись ему и охотно ловили его каждый для себя, и от этого приливала в нем мощь, как у жеребца, с громким ржаньем и жарким храпом набегаю‑щего на кобыл в табуне; каждое слово добавляло кипящей силы и предощущения близости совокупления со столь желанной и пока еще не достигнутой потенциальной властью. Казалось, сказывался в нем несмолкаемый зов к повелеванию себе подобными, идущий еще от тварей лесных, волчья воля к тому, чтобы не утратить, не расстаться вовеки с тем, что окажется под игом его. Но путь к медовому месяцу власти лежал через потоки речей, когда слова, сплачиваясь рядами, шли на штурм противостоя щей крепости, в данном случае — идей Филофея и его пока не поверженных единомышленников, о которых он намекал присутствующим, побуждая их к тому, чтобы они смыкались с ним и поднимались на борьбу по мановению его руки. О, это был звездный час Оливера Ордока. И все единодушно восхищались им, кроме одного среди присут‑ствующих в зале, несколько раз мелькнувшего на экране поблизости от трибуны. Энтони Юнгер сидел с краю сцены бочком, стиснув голову, точно пытался заслониться от попадания в него камнем, и бросались в глаза напряженно вздувшиеся вены на крупных кистях его рук, ему было явно не по себе.
А Оливер Ордок тем временем развивал наступление, строил речь таким образом, чтобы вовлечь всех внимающих ему в зале и за его пределами в единый круг задетых за живое, навя‑зать им свою волю и закрепить успех. Это был момент для него исключительный, как если бы он горячо обнимал, тискал и лобызал, опутывая словами, ту, что стремилась ему навстречу и готова была отдаться, ради чего необходимо было действовать быстро и наверняка.
— Когда я говорю о необходимости нашей с вами бдительности, — напоминал он, проник‑новенно обращаясь к присутствующим в «Альфа‑Бейсбол», — то я руководствуюсь интересами общества, чтобы мы с вами не оказались роковым образом жертвами этой неслыханной косми‑ческой авантюры. Ведь вопрос стоит в глобальном масштабе и в то же время затрагивает каждо‑го, в частности всех присутствующих здесь, на предвыборной встрече, — как обезопасить себя от планетарных экспериментов Филофея, направленных на искажение и деструкцию человечес‑кого генофонда, экспериментов, преследующих цель вызвать в обществе панику, ведущих к исчезновению в нас жизнеутверждающего начала!
— Не будет этого! — раздались в зале гневные голоса. — Этого мы не допустим!
— Я тоже так думаю, — продолжал Оливер Ордок. — И я положу на это все свои силы. И не остановлюсь ни перед чем. Но как, каким образом обезвредить возникшую космическую опасность и тех, кто на Земле подставляет услужливо плечо Филофею, подогревает обстановку, а говоря по‑простому, — мутит воду? Я не намерен изображать из себя эдакого благородного джентльмена, ограничивающегося общими призывами, когда речь идет о судьбах людей и народов. Филофеевцы должны знать — нет и не может быть у нас с ними согласия и тем более готовности следовать за ними в генетическую западню, какие бы высокоинтеллектуальные доводы они ни приводили! В частности, я имел продолжительный разговор с одним футуроло‑гом, человеком, в научных кругах известным, имеющим мировое имя, но на деле оказавшимся главнейшим сторонником и, если хотите, идеологическим скаутом космического монаха. В бывшем Советском Союзе молодых людей, которые верой и правдой служили вождю и счастли‑вы были отдать за него жизнь, называли, если не ошибаюсь, комсомольскими активистами. Подручный Филофея похож на них, хотя ему совсем не мало лет, работает он в нашем универси‑тете и живет в одном из наших пригородов, — зовут этого человека Роберт Борк!
Наступила пауза, дыхание у сидящих разом перехватило, и затем разом понесся, побежал шепот: «Роберт Борк! Роберт Борк! Это Роберт Борк! Какой‑то Роберт Борк!» — Так вот, уважаемые избиратели. Как я ни пытался, разумеется, очень уважительно выслушивая научные доводы Роберта Борка, как я ни пытался тем не менее обратить его внимание на то, что непозволительно кому бы то ни было игнорировать судьбы живых людей, что Филофей, какие бы научные цели он ни преследовал, вторгается в нашу жизнь разрушите‑льным образом, я увидел, что этот человек пойдет даже дальше, чем сам Филофей. Вот в каких людях под личиной учености скрывается мировое зло! Для Роберта Борка его философские бредни, его вселенские идеи, которыми он затуманивает голову собеседнику и оппоненту, гораз‑до важнее, чем судьба простого человека, живущего рядом. Этого простого человека со всеми его проблемами и бедами Роберт Борк игнорирует, приносит его в жертву филофеевскому учению, парализующему воспроизводство человеческого рода, лишающему нас нашего будуще‑го, какие бы соображения научного характера при этом ни выдвигались. Роберт Борк фанатичен, он всецело за Филофея и готов ему служить, как служат сатане.
— Но позвольте, мистер Ордок! Это же была частная беседа! — не удержался Энтони Юнгер, подбежавший к микрофону ведущего. Он стоял совершенно бледный, с искаженным лицом. — Как можно частную беседу выносить на общий суд?!
— И не собираюсь делать из нашего с Борком разговора тайны, — невозмутимо парировал Ордок. — Если частная беседа затрагивает судьбы человечества, если такие люди, как Роберт Борк, одобряют, оправдывают действия Филофея и торят его теориям зеленую улицу в умах людей, прокладывая ему путь к контролю над всем миром, то с какой стати я должен разыгры‑вать церемонии?
Гром аплодисментов потряс своды «Альфа‑Бейсбол». Телеоператоры метались по залу, выхватывая выражения лиц, чтобы запечатлеть эту небывалую сцену еще одной турнирной победы Оливера Ордока.
Энтони Юнгер попытался было сказать что‑то:
— Мистер Ордок, вы не имеете права…
Но зал не дал ему договорить. Все как один стали громко аплодировать с тем, чтобы заглушить его слова, не дать ему вымолвить ни слова, уничтожить его на месте.
Юнгер, однако, продолжал что‑то говорить, старался перекричать захлопывающую его публику, отчаянно размахивал руками, метался, но это только подлило масла в огонь, и все разом стали скандировать, чтобы окончательно загнать Юнгера в угол: «Op‑док! Ор‑док! Op‑док! Ор‑док!» Затем, точно по команде, поднялись с мест и стоя, исступленно повторяя имя Ордока, стали бить в ладони: «Ор‑док! Ор‑док! Ор‑док!» Итак, торжество Ордока достигло апогея. О таком политическом успехе никто из его соперников не смел и мечтать. А его, неказистого с виду, почти тщедушного, с пятнистым птичьим лицом, очень напоминавшего чем‑то Геббельса, всеобщий ажиотаж возносил на головокружительную высоту, в сферу магической удачи настолько стремительно, что мало кому могло прийти в голову, что Ордок в эти минуты был от радости на грани обморока. И все‑таки он сумел взять себя в руки. Дело было сделано, оставалось его завершить, оставалось закрепить успех. А зал все гремел: «Ор‑док! Ор‑док!» Он преодолел‑таки себя, остановил жестами и благо‑дарными улыбками аплодисменты и скандирование зала и сказал в наступившей тишине:
— Кому‑то тут стало обидно за Роберта Борка, так в чем дело? Собственно говоря, кто ему мешает. Пусть Борк появится и убедит публику в обратном, в том, что они с космическим Фило‑феем горят желанием принести пользу людям, народу, нации, будущим поколениям. Пусть даст мне достойную отповедь! Пожалуйста! Мы живем, слава Богу, в самом демократическом государстве. Да я думаю, Борк и не останется скромно в сторонке, а выступит. А если он вдруг опомнится, раздумает поддерживать Филофея, то, наверное, объяснится и, надеюсь, покается. В общем, пусть выступает, как хочет. Не к его ли услугам все американские газеты и журналы, да и только ли американские, пусть возгорается мыслью, а радио, а телевидение?! Но и я не оста‑нусь в стороне, могу заверить вас, уважаемые избиратели, и я попрошу себе скромного места в средствах массовой информации, но не с тем, чтобы поражать современников своими футуроло‑гическими теориями, я постараюсь, чтобы каждый человек понял, что играть с огнем, то есть с учением Филофея, не стоит, что Борк вместе с Филофеем готов запалить мировой пожар. С того часа, как я вник в замыслы Борка, я не могу оставаться спокойным — его замыслы темны и страшны, он готов насаждать идею поголовного зондаж‑облучения женщин везде и всюду и требовать поголовного покаяния человечества за свои, что называется, грехи. И все это выльется в новую филофеевскую религию, чтобы оттеснить, стало быть, традиционные религии, чтобы монопольно господствовать над людскими душами. Пусть и религии мировые подумают, как им быть отныне! Вот о чем следует позаботиться наперед, вот о чем я буду писать и говорить. О том, что мы должны вовремя унять этих ученых мужей — Филофея на орбите и Борка на Земле. И я заявляю об этом для всех присутствующих здесь журналистов. Разумеется, унять законным путем, только так и никак не иначе! Путем установления мирового запрета на подобные экспе‑рименты. И в этом я рассчитываю на вашу поддержку и доверие!
Последовал рев и гром аплодисментов, все встали и принялись неистово хлопать и снова скандировать: «Ор‑док! Op‑док!» И опять с наслаждением и смущением упрашивал Оливер Ордок публику прекратить пока овации:
— Я займу у вас еще несколько минут. Я хотел бы еще добавить в развитие сказанного…

И вдруг трансляция из спортзала резко оборвалась. Экран погас. Кто‑то нервным движени‑ем руки выключил телевизор. Это была Джесси. Когда она вернулась домой, как она вошла, где находилась все это время — сидела ли где‑то сбоку и все это смотрела и не могла двинуться, парализованная увиденным, или только недавно пришла, — Борк не знал. Опустошенный, уби‑тый случившимся у него на глазах, он сидел в кресле, отрешенно глядя куда‑то в пространство.
— Сколько можно?! Как ты можешь смотреть это?! — резко и жестко сказала Джесси мужу. — Хватит! Довольно!
Тот молчал.
— И в кабинете не смей включать телевизор! — проговорила она раздраженно. — Я отключу сейчас все телефоны! Все к черту, к дьяволу, все начисто, чтобы никто, ни одна душа, никаких звонков! Сейчас кинутся звонить кому не лень, все, кто видел, что там устроил твой Оливер Ордок! Какой абсурд! Какая подлость!
Борк молчал.
— Ну, что ты молчишь?! — вскричала в отчаянии Джесси. — Подобного не было никогда в жизни!
— Тише, пожалуйста, — попросил Роберт Борк, — оттого, что ты будешь кричать, ничего не изменится.
— А оттого, что ты будешь молчать, тем более ничего не изменится!
И они оба замолчали, подавленные, взъерошенные. За окнами уже темнело. Уходил тот чудесный осенний день, что просился на живописное полотно, уходил в череду свою… Уходил, оставляя по себе боль и тревогу… Уходил в предвестии новых дней, неизвестно что несущих…
— Не могу, не могу поверить себе, — дрожащим голосом нарушила молчание Джесси. — Я допускала, что вокруг этой невероятной проблемы могут быть споры, но чтобы так подло и низко обойтись с тобой!.. Как можно из корысти так опозорить человека на весь свет?! Я готова убить этого мерзавца! И он может оказаться президентом Америки?! Где же небо?! — горько зарыдала Джесси.
Борк поднялся, налил воды, подал жене. Она пила, обливаясь, лихорадочно стуча зубами о край стакана.
— Успокойся, Джесси, теперь послушай меня, — проговорил он и хотел погладить жену по голове. Она уклонилась:
— Не буду я, не буду никого слушать, и ничего не говори мне, ради Бога! — Ее душили слезы.
— Ну, извини. Позволь мне быть возле… Извини…
Жена плакала, сотрясаясь всем телом, согнувшись в кресле рыдающим комком боли. И седая‑то оказалась она уже, и постаревшая вдруг, чему он прежде не придавал значения, и все это горько увиделось в ту страшную минуту.
И ходил Роберт Борк по комнате налево и направо, взад и вперед, как в тумане, как в неиз‑вестной местности, а не в доме своем. И страшно было ему и остановиться и двигаться, чтобы не провалиться в какую‑то пропасть, — столь оглушительным оказался неожиданный удар из‑за утла.
Наблюдая иной раз по телевизору за боксерами на ринге, Борк задумывался, сопереживая неудачнику, над тем, что испытывает боксер, брошенный одним ударом в нокаут, что творится с ним в ту минуту, сбитым с ног, озирающимся вокруг так, будто он с иной планеты. Теперь он знал, как это бывает. Теперь он знал, что мир окружающий, оставаясь на месте, рушится в самом человеке, внутри него — в кровотоках, сбитых с путей своих, гудящих в голове, как стоки дождя по улице, в черном овраге мышления, размываемом этими бешеными потоками, в зацикленности мыслей и в хаосе их.
Он долго ходил, долго и тяжко, а мысль, угнетенная бедой, металась в том черном овраге, в развалинах былого, что час назад было еще тем, чем он был сам для себя, своим «я», той тождес‑твенной себе данностью, которая определяла его личность. Теперь все это было разом опрокину‑то, потоптано, выжжено Оливером Ордоком и массой людей, сбитых им с толку. Он физически ощущал свою вытоптанность и сожженность. Тело горело огнем. Такого прилюдного крушения в его жизни не бывало. И как‑то сразу возник вопрос — что же дальше? Оставалось или покори‑ться этой силе, демонстративно поправшей его «я» на глазах у всех, пустить себе пулю в лоб, не находя иного выхода из положения, — так думалось ему в тот час, — или собраться с силами навстречу схватке, веря в то, во что неизменно верится людям во все времена и особенно в моменты поражения — в конечное торжество справедливости, истины, правды, и еще есть много тому имен. Никогда не предполагал он, что настанет такой день и час, когда и ему придется сказать себе жестко и недвусмысленно: быть или не быть, жизнь или смерть! И еще одно горестное открытие сделал он в те минуты: для Джесси его трагедия — больше, чем личная, больше, чем трагедия мужа для верной жены. От этого на душе становилось еще тяжелее, и не было способа, не было такого слова, чтобы облегчить ее горе. Она слишком хорошо понимала суть происходящего.
— Роберт, — проговорила Джесси, всхлипывая.
— Да, Джесси, ты что‑то хочешь сказать?
— Роберт, я вот сейчас думала… — начала она и замолкла. Он ждал. — Принеси, пожалуй‑ста, мне полотенце из ванной.
Борк вернулся с полотенцем. Утирая им лицо, Джесси боролась с собой, подавляя приступы слез.
— Что ты хотела сказать, Джесси?
— Я думала, Роберт, о том, что то, что сегодня постигло тебя, да и Филофея, хотя он нахо‑дится там, в космосе, — это из ряда трагедий идеализма. Я вспомнила твоего любимого Сократа. Как и тогда, и после, и многие времена спустя, идеалистической утопии противостоит толпа. Кто‑то накидывает мешок на голову, и все наваливаются кучей.
— Быть может, и так, — отозвался он сдержанно.
— Так это, или не так, или примерно так, но ты же видел, Роберт, что это было. Я не говорю об Ордоке, его мы не разглядели, не стоило тебе с ним беседовать, он патологический тип, чтобы оказаться в президентском кресле — ради этого он пойдет на что угодно, на любую ложь, клевету и измышления. Я не о нем, будь он проклят. Но какая же страшная картина эти люди, заполонившие огромный спортзал! Это копыта, после которых на душе цветы не растут, а толь‑ко чертополох колючий, и удавиться хочется. К черту все это! О Роберт, эта толпа, это быдло! Что это было, какое дикое зрелище! Боже мой! — и она снова зарыдала, уткнувшись в полотенце.
— Успокойся, Джесси, перестань, очень прошу тебя, ты принимаешь это слишком близко к сердцу. Я тебя понимаю, но давай подумаем, посмотрим несколько отстраненно, — уговаривал он жену. И, уговаривая ее, вынужден был прибегать к логике, не поддаваться слепому гневу и несколько успокаивался сам. — Ты во многом права, безусловно. И то, что сократовская трагедия вневременная, тоже верно. Но вот подумай. Хорошо, допустим, это так. Массы — это стадность, стихия, или, как ты выразилась, копыта, но это и оплот общественной жизни. Никуда не денешься! Человеческий материал, на котором строится и держится жизнь. Существует одна парадоксальная особенность в устроении бытия, я бы сказал, в диалектике жизни — вечная трагедия: мыслитель открывает законы общества, а общество за это предает его анафеме, а впоследствии берет именно эти открытия на вооружение. Прозрение наступает через отрицание.
— Роберт, — с укоризной в голосе и взгляде перебила его жена. — Можешь размышлять как угодно, но не старайся мне внушить что‑то насчет прозрения. Истоптать, чтобы затем прозреть? Так, что ли? Нет, не могу смириться. И не до философствований сейчас нам с тобой. Наступает ночь. И тебе завтра утром предстоит сказать свое слово, если ты намерен это сделать. Решайся.
— Да, я намерен.
— Роберт, я понимаю, что это значит, за Ордоком — масса, за тобой — никого, кроме разве этого молодого человека, как его, который подбегал к микрофону. — Энтони Юнгер.
— Спасибо хотя бы ему. Но ясно, Роберт, тебе брошен прямой вызов, и ты не сможешь не принять его. Смотри, если ты уверен, если действительно истина за тобой и Филофеем, твое право — утверждать эту истину, свое понимание во всеуслышание, несмотря ни на что.
— Вот в этом ты абсолютно права, Джесси, только так — во всеуслышание. Я уже думал об этом. После статьи в «Трибюн» я постараюсь сразу дать пресс‑конференцию. И дальше видно будет, как пойдут события. Большая часть статьи уже готова, она у меня в компьютере, но после того, что произошло на этом митинге, многое мне открылось, многое обозначилось по‑новому, мне кажется, в подтверждение правоты Филофея. В статье предстоит кое‑что доработать, допол‑нить, усилить. Так что я не собираюсь уходить со сцены, не сыграв своей роли. Филофей прав, и я буду стоять за него.
— Коли так, нельзя терять времени. Сам понимаешь. Мы должны сосредоточиться. Это — война. Я так считаю, Роберт. Настоящая война!
— Согласен. Но только это война за противника, за врага, за его конечную победу над собой. Я имею в виду аплодировавших в спортзале. Вот ведь в чем суть этой войны, Джесси.
— Понимаю. Но на душе от этого не легче. Не желаю, вернее, не умею я этого принять. Не могу себя вывернуть. Прости меня. Радеть за врага, спасать, условно говоря, своего убийцу? Опять христианские постулаты?
— Не спеши. Это касается не только христиан, а и всех без исключения. К сожалению, мало кто желает понять, что все беды проистекают оттого, что мы, люди, разумные существа, только и крутимся, чтобы избежать во что бы то ни стало, вопреки всему, ответственности за вечно искажаемую жизнь, и находим тому массу оправданий, не отличая добра от зла и не боясь этого нисколько, лишь бы выкрутиться. И убедить самих себя, что только так и можно жить и никак иначе. Разве не к этому свелся предвыборный митинг?! Ведь нет на Земле никакого иного носи‑теля зла, кроме нас самих, людей. И однако каждый видит источник вреда в другом, вне себя, вне своей группы, сословия, нации, государства и далее — расы, религии, идеологии… И катится жизнь в злодеяниях. Докатывается до протеста эмбрионов против жизни. Стоп! Дальше некуда! Дальше мутации и вырождение! Все это губительно, и чем дальше, тем больше, чем мы могуще‑ственней технологически, тем страшнее наши заблуждения и степень цинизма и попраний. Фи‑лофей затронул одну из струн расстроенного генетического оркестра, и сколько сразу неприятия и ярости!..
— Ой, Роберт, с меня довольно! — проговорила Джесси. — Ты лучше публично огласи эти мысли, чтобы люди услышали.
Они замолчали. И как ни старалась Джесси сдержаться, слезы опять начали душить ее:
— Прости меня, Роберт, не могу, не могу прийти в себя, я так оскорблена всем этим зрели‑щем, — говорила она плача. — На душе у меня такое после всего этого варварства толпы, как будто бы мы с тобой бредем в погорелом лесу, обугленном, сплошь выгоревшем. Уже все сгорело вокруг — ветви, стволы, кусты, и осталась только черная, опаленная земля, и вокруг ничего — пусто, все черно и мертво. Что будет? Что будет? Что‑то будет! — шептала она.
Борку ничего не оставалось, как успокаивать жену. Не помнил он, чтобы случалась с ней такая истерика. Всегда собранная, всегда спешившая по разным делам и более рациональная, чем сам он, она была просто раздавлена цинизмом Ордока.
Но напоминание о том, что следует без промедления действовать, что время не терпит, заставило ее взять себя в руки.
— Я понимаю тебя, Роберт, — соглашалась она, перебарывая себя. — Иди в кабинет, рабо‑тай. Заканчивай статью. Кофе, хочешь, — будет на кухне, хочешь, — буду приносить. Только работай. Только действуй. А я пойду в гостиную. Мне хочется играть. Буду играть Шостаковича. Пятую симфонию. А ты пиши. Я знаю, тебе есть что сказать. И не звони никуда, я тебя прошу. Телефоны я отключила, все три. Не включай. Иди. Меня ты снизу не будешь слышать. Я закрою дверь и окна.

Глава седьмая

Временами звуки музыки все же доносились из гостиной на второй этаж. Виолончель невольно напоминала Борку той ночью, что есть на свете женщина, разделяющая с ним судьбу, наверное, до самой могилы. А возможно, и потом их души будут знать друг о друге и слышать сегодняшнюю бессонную виолончель на расстоянии расстояний…
И в ту ночь, сидя перед компьютером, на монитор которого набегали электронные строки завтрашнего газетного текста, он снова услышал тревожное дыхание китов в океане. Куда они опять? Значит, где‑то что‑то произошло на Земле?! Опять люди совершают непоправимое? Волны валили навстречу гора за горой, бурлила вода, растрачивая и одновременно восполняя энергию океана, и плыли киты. Вскоре и сам он оказался среди них. Океан переливался во тьме мерцающим светом компьютерного экрана, заключавшего в себе в тот час и далекий космос, и зачатия в материнских лонах в едином континууме вечности, находящем свое выражение в слове его, и, плывя в океане, он пытался найти объяснение вечного в образе Мировой души, которая для всех одна и у каждого своя в разъединенности и соединенности всего на Земле… И набегали на экран строки, следуя одна за другой, слагаясь в единый текст:
«Тавро Кассандры не знак позора и унижения, в чем пытаются убедить нас иные ораторы, преследующие свои политиканские цели, это — знак беды, крохотный сигнал о великой нашей беде, неожиданной, прежде неведомой людям, необозримой в глобальных масштабах и потому требующей исключительного подхода как роковое для человечества социально‑биологическое явление. Открытие Филофея свидетельствует о том, что наше самосознание деформировано на генетическом уровне, деформировано по вине самого человека, из поколения в поколение живущего вопреки идеалам Мировой души. Трагедия в том, что мы избегаем, всячески уклоняемся, как это было, в частности, продемонстрировано на предвыборном собрании, от осознания причин, побуждающих кассандро‑эмбрионов к отказу от борьбы за существование. Угасание желания жить есть угасание мировой цивилизации. Это и будет концом света. Иначе говоря, конец света заключен в нас самих. Это‑то и улавливают кассандро‑эмбрионы, обладая инстинктивной чувствительностью, и дают нам знать о своем страхе перед жизнью через пятно Кассандры, проявляющееся на челе беременных женщин, как на вселенском компьютерном экране. Следует бояться не самого тавра Кассандры, а причин, вызывающих в недрах генетики этот эсхатологический сдвиг… Мы совершим великую ошибку… Филофей не провокатор, он — космический пророк…» И слышал Борк в тот час, как шумно плывут киты в океане, всё с бОль‑шим напором преодолевая встречные волны, и виделось ему, как светилась, горела тревогой вода на пути их — цветом компьютерного экрана…

* * *

А на Красной площади в ту заполуночную пору стрелки часов на знаменитой Спасской башне приближались к часу совы — к трем часам ночи. И сова ждала заветного момента, когда три раза пробьют кремлевские куранты на все четыре стороны света, с тем чтобы в ту минуту сняться с места и, круто падая вниз с башенной высоты, взмыть у самой брусчатки, застилающей площадь, и полететь затем вдоль Кремлевской стены и далее, как всегда, бесшумно покружить, попетлять над Красной площадью, покружить над мавзолеем и посмотреть вокруг — что к чему на белом свете. И в этот раз сова ожидала встречи с приземисто‑башкастыми призраками, наде‑ясь подслушать, как обычно, о чем они будут толковать между собой. А поговорить на этот раз им было о чем, ой как было! Потому что накануне на Красной площади произошло страшное событие. Такого даже много видевшая на долгом своем веку сова не помнила и не могла предпо‑ложить, что подобное возможно.
Но, с другой стороны, откуда ей было знать, этой странной спасскобашенной сове, то ли птице, то ли духу, общавшейся с призраками, откуда ей было понять то, чему даже здравомысля‑щие люди не находили вразумительного объяснения.
А началось все пополудни того осеннего дня, когда на Красную площадь стали стекаться огромные толпы людей для проведения митинга в защиту ВПК — военно‑промышленного комплекса. Давно уже накапливался, как писали журналисты, в определенных кругах ропот, что перестроенная конверсия встала костью в горле «оборонки», что только в реставрации ВПК спасение убывающего могущества державы. Да, такие мнения носились в воздухе гарью тлею‑щего в лесу пожара. И вот он запалился, возгорелся, чему немало поспособствовали пожинав‑шие теперь свой урожай возбудители национал‑опамятствования, силы, упорно натаскивавшие общественное мнение на возобновление торговли оружием, на возрождение ВПК — основы милитаристской государственности, — якобы загубленного так называемой перестройкой и так называемыми радикал‑демократами в интересах Запада, коварно потирающего руки за кули‑сами.
На Красной площади собирался отовсюду притекающий люд. Большинство направлявших‑ся на митинг были приезжие — из разных «закрытых» городов, прежде именуемых «почтовыми ящиками» и закодированных соответствующими номерами. Именно из этих рассекреченных в ходе конверсии «ящиков» валили коллективно прибывавшие на поездах на все вокзалы Москвы, они двигались к центру колоннами, перекрывая автомагистрали. К ним присоединялись и московские «оборонщики», национал‑патриоты, тоскующие по Сталину пенсионеры и прочие, и прочие. Демонстранты казались странными типами из прошлого, словно только что опомнивши‑мися от тяжелой контузии; они несли над головами воскресшие портреты кровавых диктаторов, совсем недавно еще яростно поносимых и проклинаемых на этих же улицах.
Число демонстрантов все росло, наглядно свидетельствуя о том, сколько же деятельного народа было занято прежде в сокрытых недрах ВПК. Полмира вооружали. А теперь почувство‑вали — земля уходит из‑под ног — конверсия обрекала работавших в ВПК, если не перестроят производство, на безработицу. И они двинулись… Это напоминало половодье, когда бешеный поток на глазах несет и коряги, и валуны, и сорванные крыши, и никто не в силах остановить движения. Подобно этому несло по улицам в тот час свои «валуны, коряги и сорванные крыши» — призывы и требования, гласившие категорически: «Прекратить конверсию!», «Не дадим пустить ВПК по ветру!», «Да здравствует славный ВПК!», «Держава — превыше всего!», «Долой антигосударственные реформы!», «Танк — гарант стабильности», «Даешь валюту за оружие!», «Не мешайте конкурировать на мировом рынке оружия!», «Прекратить болтовню о гонке вооружения!» — и совсем абсурдные для непосвященных: «Вернуть почтовые ящики!», «Будем жить и трудиться в почтовых ящиках!» и даже такие: «Заткнитесь, пацифисты, пока не поздно!», «У нас отняли „õîëîäíóþ âîéíó“, ÷òîáû íàñ ïåðåáîðîòü!», «Íå äàäèì ïðåâðàòèòü òàíê â êàñòðþëþ!» è, íàêîíåö, «Äà çäðàâñòâóåò ïðîèçâîäñòâî âîîðóæåíèÿ — èñòî÷íèê ñèëû è íàöèî‑íàëüíîãî áîãàòñòâà!», «Íå äîïóñòèì áåçðàáîòèöû, íå äîïóñòèì óòå÷êè ìîçãîâ!», «Äà çäðàâñòâóåò „õîëîäíàÿ âîéíà“ — äâèãàòåëü òåõíè÷åñêîãî ïðîãðåññà!», «Äîëîé ïðîäàæíûõ ãóìàíèñòîâ!» è åùå ìíîãîå è ìíîãîå â ýòîì äóõå, áëàãî êóñîê êàðòîíà ñ ëþáîé íàäïèñüþ íè÷åãî íå ñòîèë, íî òàèë â ñåáå ñèëó, îò êîòîðîé ãîëîâà, õìåëåÿ, øëà êðóãîì.
Õîòåëè òîãî èëè íåò ïîëèòèêè, ðàñïèíàâøèåñÿ î íåîáõîäèìîñòè âîåííîãî ïðåâîñõîäñòâà äåðæàâû è èìåíîâàâøèåñÿ äåðæàâíèêàìè è ãîñóäàðñòâåííèêàìè, õîòåëè òîãî èëè íåò ñîîðãàíè‑çàòîðû ìåæäóíàðîäíûõ ÿðìàðîê îðóæèÿ, ãäå çàâîåâàíèå ïåðâåíñòâà íà òîðãàõ ïðèðàâíèâàëîñü ê Áîæåñòâåííîìó äåÿíèþ â èíòåðåñàõ íàöèè è, ñàìîå ãëàâíîå — ñóëèëî ìèëëèàðäíûå ñóììû äîëëàðîâ ÷èñòîé ïðèáûëè, îò ÷åãî ïåðåõâàòûâàëî äûõàíèå, âåäü îäíó òðåòü òåõ ìèëëèàðäîâ âñÿêèé ðàç îáåùàëè îòñòåãíóòü íåïîñðåäñòâåííî â êàðìàí ïðîèçâîäèòåëåé íà ìåñòàõ, õîòåëè òîãî èëè íåò òå, êòî íà÷àë â ìàññ‑ìåäèà êàìïàíèþ ïî ïðîñëàâëåíèþ íå ìåðêíóâøåé â èñòîðèè ñëàâû íàøåãî îðóæèÿ, òåïåðü óæå íèêòî èç íèõ íå â ñèëàõ áûë îñòàíîâèòü òîãî, ÷òî ïðîáóäè‑ëîñü, òîãî, ÷òî ïðîèñõîäèëî, — âñå áûëè ùåïêàìè â âîäîâîðîòå…
Íà Êðàñíîé ïëîùàäè êîëûõàëîñü ìîðå ãîëîâ. Òûñÿ÷è ñîáðàâøèõñÿ è ïðîäîëæàâøèõ ïðèáûâàòü ó÷àñòíèêîâ ìèòèíãà â çàùèòó ÂÏÊ ðàñïèðàëè ïðîñòðàíñòâî ïëîùàäè, è îáùèé ðåâ: «Âå‑Ïå‑Êà!», «Âà‑ëþ‑òà!», «Êðåìëü — íàø!», «Êðåìëü — íàø!» ñîòðÿñàë íåáî.
Ñúåìêè âåëèñü ñ âåðòîëåòîâ, íî è ñâåðõó íåâîçìîæíî áûëî îõâàòèòü è ïåðåäàòü ìàñøòàá ãðàíäèîçíîé âóëêàíè÷åñêîé êàðòèíû. Íà ôîíå îáùåãî ìèòèíãà, ðå÷åé, ðàçíîñèâøèõñÿ ÷åðåç ðàäèîóñèëèòåëè ñ ìàâçîëåÿ, â ðàçíûõ êîíöàõ ïëîùàäè âîçíèêàëè åùå è ëîêàëüíûå ìèíè‑ìèòèíãè ñî ñâîèìè ëîçóíãàìè, ïîðòðåòàìè è âûêðèêàìè. Íà Ëîáíîì ìåñòå òóñîâàëèñü ôèäå‑ëèñòû, è ýòî áûëî ñðàçó âèäíî ïî ïîðòðåòàì èõ êóìèðà è ëîçóíãàì: «Ôèäåëü — ìû ñ òîáîé!», «Ñîöèàëèçì — èëè ñìåðòü!» È òîëïà âòîðèëà ãðîìêî, âçÿâøèñü çà ðóêè è â òàêò ïîäñêîêàì: «Ñîöèàëèçì — èëè ñìåðòü!» Â ïðîõîäå âîçëå Èñòîðè÷åñêîãî ìóçåÿ êîëãîòèëèñü ñàääàìèñòû. Èññòóïëåííî è ÿðî êëîêîòàë â ýòîì îìóòå êëèê: «Ñàääàì — òû íàø áðàò!», «Ñàä‑äàì — òû íàø áðàò!» È åùå îäèí î÷åíü âûðàçèòåëüíûé âûêëèê ñ âûáðîñàìè âûòÿíóòûõ êóëàêîâ: «Êàääà‑êàäà‑Êàääàôè! Êàääà‑êàäà‑Êàääàôè!» Ïîäîáíûõ øóìíûõ ñòîðîííèêîâ èìåëè íà ïëîùàäè ïî÷òè âñå ñòðàíû, êóäà äîëãèå ãîäû øëè ìàññîâûå ïîñòàâêè îðóæèÿ, ñâîè ïðèâåðæåíöû ïðèòàíöîâûâàëè â ÷åñòü Êèòàÿ, Èðàíà, Ïàêèñòàíà, Èíäèè, Ñåâåðíîé Êîðåè è îñîáåííî àðàáñêèõ è àôðèêàíñêèõ ïàðòíåðî‑ïîêóïàòåëåé. Íî, ïîíÿòíîå äåëî, Êèòàé ñîîòâåòñòâåííî ñâîèì ìàñøòàáàì è äåìîãðàôè÷åñêèì äàííûì — îáëàäàë ãðîìàäíûì ÷èñëîì ïðèâåðæåíöåâ, ñêàíäèðîâàâøèõ ãåíèàëüíóþ ñòðîêó ïîýòà Ìàî èç «Ïåñíè ïàâëèíà»: «Âèíòîâêà ðîæäàåò âëàñòü! Âèíòîâêà ðîæäàåò âëàñòü!» È â óíèñîí, î÷åíü ïî‑ðîäñòâåííîìó, ìîùíî ëàäèëè ñòàëèíèñòû: «Ñòàëèíó ñëàâà!» è äðóæíî âçäåðãèâàëè íàä ãîëîâàìè ïîäîáîñòðàñòíî îòðåòóøèðîâàííûå ïîðòðåòû ãåíåðàëèññèìóñà. Íî íàä âñåì ýòèì ãðàåì ïîèñòè‑íå òîðæåñòâîâàë êàëàøíèêîâñêèé àâòîìàò: «Êàëàø — Êðåìëü íàø!» — ïåðåêðûâàëî âñå âîçãëà‑ñû è êðèêè.
Áûëè è ìàëîïîíÿòíûå èçûñêè íà çàäàííóþ òåìó, òèïà: «Ñòðåëüáà âë¸ò — è íåáî â àëìàçàõ!» Íàäî ëè ýòî áûëî ïîíèìàòü òàê: ëåòèò ðàêåòà, è ñâåðõó ñûïëþòñÿ àëìàçû? Åñëè áû! Î, åñëè áû!
È âñå ýòî áóðëèëî è êèïåëî â êîòëå ìàññîâîé ýéôîðèè, è âñå ýòî âîñïàëÿëî ÷óâñòâî ïîãîëî‑âíîãî ìîãóùåñòâà, íàòèñêà, åäèíîãî ïëå÷à… Âîò‑âîò è ñâåðøèòñÿ íå÷òî, è âîçëèêóåò îãíåííàÿ ïèðîòåõíèêà ñòðàñòåé, è äðîãíåò íåáî, è ÿâèòñÿ Îí: èñïîëíèòåëü âîëè… Íî êòî Îí? Îí, äà è âñå! Îí! Îí!..
Íî ðå÷è ãëàâíûõ îðàòîðîâ, ðàçäàâàâøèåñÿ ñ òðèáóíû ìàâçîëåÿ, áûëè ïî‑ñâîåìó òðåçâû è óáåäèòåëüíû. Ñâåðòûâàíèå ïðîèçâîäñòâà îðóæèÿ íå ñóëèò ýêîíîìèêå íè÷åãî õîðîøåãî, ëèøü îòäàåò ìèðîâîé ðûíîê â ðóêè áîãàòîé‑ðàçáîãàòîé Àìåðèêè. Òà íå äðåìëåò — øòàìïóåò îðóæèå êðóãëûé ãîä, êðóãëûìè ñóòêàìè è âñåõ âîîðóæàåò äî çóáîâ, è âñåìè ïîâåëåâàåò. ×åì ìû õóæå? È åùå áûë îäèí äîâîä — áåçðàáîòèöà îò êîíâåðñèè ïðèâåäåò ê ñîêðóøèòåëüíîìó ñîöèàëüíîìó âçðûâó. È åùå — êîíâåðñèÿ ãóáèò íà êîðíþ ìîùíûé èíòåëëåêòóàëüíûé ïîòåíöèàë ñòðàíû. È åùå, è åùå ñëåäîâàëè ñíàéïåðñêèå ïîïàäàíèÿ â òî÷êó. È êàæäîå ïîïàäàíèå âûçûâàëî ïðèñòóïû ìàññîâîãî íàñëàæäåíèÿ íåíàâèñòüþ.
Íî áûëà è äðóãàÿ ñèëà. Â òîò ÷àñ íà Ìàíåæíîé ïëîùàäè, íà ñìåæíîì ïðîñòðàíñòâå, îòäåëå‑ííîì îò ìèòèíãóþùåé òîëïû ïðîòèâíèêîâ êîíâåðñèè ëèøü ðÿäàìè îìîíîâöåâ, ãóäåë äðóãîé ìèòèíã, âñêèïàëè äðóãèå ñòðàñòè.
Çäåñü ìèòèíãîâàëà äðóãàÿ ïóáëèêà, äðóãàÿ ÷àñòü îáùåñòâà — äåìîêðàòû, ðåôîðìàòîðû, ïàöèôèñòû è ïðî÷àÿ ïîðîñëü ïåðåñòðîéêè, â îáùåì — ñâîáîäîëþáöû è ëèáåðàëû âñåõ ìàñòåé è îòòåíêîâ. Èõ òîæå áûëî ìíîãî, ïëîùàäü êîëûõàëàñü îò ìíîãîëþäüÿ, è ó íèõ áûëè ñâîè óáåæäå‑íèÿ, ñâîè ïðèçûâû è ëîçóíãè, íå ìåíåå ðàäèêàëüíûå è íå ìåíåå óäàðíûå. Çäåñü òîæå ïåñòðåëè òðàíñïàðàíòû è ïëàêàòû: «Äîëîé ïðèâèëåãèè ÂÏÊ!», «Ìû íå äîëæíû áûòü çàëîæíèêàìè ÂÏÊ!», «ÂÏÊ — íà ðóêó ìèëèòàðèçìó!», «ÂÏÊ — âàìïèð áþäæåòà!», «Äîëîé ñòàëèíñêîãî ìîíñòðà!» è òàê äàëåå, è òîìó ïîäîáíîå, âïëîòü äî «ÂÏÊ — êîíâåéåð ñìåðòè!», «ÂÏÊ — öåïíîé ïåñ ïàðòî‑êðàòîâ!», «ÂÏÊ — êàáàëà íàðîäà!» Òà æå, ñîáñòâåííî, êàðòèíà, ÷òî è íà Êðàñíîé ïëîùàäè, òîëüêî ñ îáðàòíûì çíàêîì.
Òóò äåìîíñòðàíòû òîæå îñåíÿëè ñåáÿ ïîðòðåòàìè ñâîèõ êóìèðîâ è ëèäåðîâ. Âçäûìàëè èõ íàä ãîëîâàìè, ïðåäñòàâëÿëè èõ íà îáîçðåíèå ëþäÿì è áîãàì, åñëè, êîíå÷íî, ïðèäàâàëè ïîñëåä‑íèì çíà÷åíèå.
Äëÿ ðàçëè÷íûõ êîððåñïîíäåíòîâ è ðåïîðòåðîâ, ïîñïåøàâøèõ ñ àïïàðàòóðîé òî íà îäèí, òî íà äðóãîé ìèòèíã, òî íà Êðàñíóþ, òî íà Ìàíåæíóþ ïëîùàäü, ñîáûòèÿ ïðåäîñòàâëÿëè íåâèäàííîå èçîáèëèå îïåðàòèâíîãî ìàòåðèàëà. Íî è ïðè ýòîì ìàòåðûå ðåïîðòåðû íå ìîãëè íå îáðàòèòü âíèìàíèÿ íà äâà ïëàêàòà, êîòîðûå ñâîåé íåïîõîæåñòüþ íà âñå îñòàëüíûå áðîñàëèñü â ãëàçà. Âûñîêî äåðæà íà äðåâêàõ ñâîè ïëàêàòû, õîäèëè äâîå ìîëîäûõ ëþäåé — ïàðåíü è äåâóøêà, ñóäÿ ïî âèäó, ñêîðåå âñåãî ñòóäåíòû. Î÷åâèäöû ïîòîì ðàññêàçûâàëè, ÷òî äåðæàëèñü îíè â òîëïå, íå îòäàëÿÿñü ñëèøêîì äðóã îò äðóãà, ÷òîáû ìîæíî áûëî ïåðåêëèêàòüñÿ, ñëåäèëè äðóã çà äðóãîì ãëàçàìè, íè ñ êåì îñîáåííî íå âñòóïàëè â ñïîðû è âûãëÿäåëè íåñêîëüêî îòñòðàíåííûìè, êàê áû ïîãðóæåííûìè â ñåáÿ. Íà ïëàêàòå, êîòîðûé äåðæàë ïàðåíü, áûëî íà÷åðòàíî ÷åðíîé êðàñêîé: «×åëîâåê íå äîëæåí ðîæäàòüñÿ íà ñâåò, ÷òîáû ïðîèçâîäèòü îðóæèå!», à ó äåâóøêè íàïèñàííûå êðàñíûì ñëîâà çâó÷àëè ñîâñåì äåñòðóêòèâíî: «ß ñîæãó ñåáÿ, åñëè Êðåìëü âîçîáíîâèò ãîíêó âîîðóæåíèé!» Õîäèëè îíè â òîëïå, êàê äâà çàáëóäøèõ â ìîðå ÷åëíîêà, êîìó‑òî áðîñàëèñü â ãëàçà, êîìó‑òî íåò, êòî‑òî áðàë ïîäîáíûå äåêëàðàöèè â òîëê, êîìó‑òî ýòî ÷òî‑òî ãîâîðèëî, à êîìó‑òî ïî÷òè íè÷åãî — è íåìóäðåíî, ïîñêîëüêó âñåâîçìîæíûå çàÿâëåíèÿ, ëîçóíãè, ïðîòåñòû, ïðåäóïðåæäå‑íèÿ, ðàäèêàëüíûå, îãëóøèòåëüíûå ðå÷è è âûñòóïëåíèÿ ñûïàëèñü íà ãîëîâû ìèòèíãóþùèõ, êàê äîæäü, è íà òîé è íà äðóãîé ñòîðîíå — è íà Êðàñíîé, è íà Ìàíåæíîé ïëîùàäè.
Íî òàê èëè èíà÷å, òî, ÷åìó ñóæäåíî áûëî ñëó÷èòüñÿ, ñëó÷èëîñü. Ëþäè ñïîõâàòûâàþòñÿ îáû÷íî, êîãäà óæå ïîçäíî, â êîòîðûé ðàç óáåæäàÿñü, ÷òî â áóðëÿùèõ òîëïàõ ìàññîâûì ïñèõîçîì äåòîíèðóþòñÿ ñîáûòèÿ, ïîä÷àñ ïîðàæàþùèå êàê ñâîåé ñëó÷àéíîñòüþ, òàê è ðîêîâîé íåèçáåæíî‑ñòüþ.
Ñîëíöå óæå êëîíèëîñü çà Êðåìëåâñêèå ñòåíû, óæå ñïóñêàëèñü íà ðåâóùèå òîëïû áåçâèííûå ðàííèå ñóìåðêè, à ìèòèíãè íà ñìåæíûõ ïëîùàäÿõ ïðîäîëæàëè íàäðûâàòüñÿ è áóøåâàòü, è ðå÷è, ãðåìåâøèå èç ðåïðîäóêòîðîâ, çàæèãàòåëüíûå è ôàíàòè÷íûå, âñå áîëüøå âîñïëàìåíÿëè äóøè è óìû ñîáðàâøèõñÿ è ïðèáëèæàëè êóëüìèíàöèþ. È êàæäàÿ ñòîðîíà, íà òîé è íà äðóãîé ïëîùàäÿõ, âçûâàëà ê ñïðàâåäëèâîñòè, àïåëëèðîâàëà ê âëàñòÿì è íàðîäó, óòâåðæäàëà òîëüêî ñâîþ ïðàâîòó, òîëüêî ñâîþ òî÷êó çðåíèÿ, ïðåïîäíîñèëà ìèðó òîëüêî ñâîè àðãóìåíòû è âûâîäû è íàêàëÿëà ñåáÿ, è ÿðèëàñü, èñïûòûâàÿ íåóäåðæèìóþ ïîòðåáíîñòü èçëèòüñÿ íåìåäëåííî â äåéñòâèè, ðàçðÿäèòü íàêîïèâøóþñÿ ýíåðãèþ. Ñòðàñòè íàêàëÿëèñü ïî÷òè ñèíõðîííî, â ðåïðîäóêòîðàõ çâó÷àëè âçàèìíûå îáâèíåíèÿ, óãðîçû è îñêîðáëåíèÿ, êàæäàÿ ñòîðîíà íàçûâàëà äðóãóþ, íåíàâèñòíóþ, — ãíóñíûì ñáîðèùåì âðàãîâ îòå÷åñòâà. È óæå âñïûõíóëà ïåðâàÿ ïîòàñîâêà. Ïðîáèâàÿñü ÷åðåç ðÿäû îìîíîâöåâ, «ìèëèòàðèñòû» è «àíòèìèëèòàðèñòû» ñòàëè áèòü äðóã äðóãà ïëàêàòàìè è ïîðòðåòàìè íà äðåâêàõ. Æåíùèíû äèêî âèçæàëè, ìóæèêè îðàëè è ìàòåðèëèñü. Â õîä ïîøëè êóëàêè è ïèíêè. Êàê íè ñòàðàëèñü îìîíîâöû ñäåðæàòü íàòèñê, ðàçîãíàòü äåðóùèõñÿ — ýòî òîëüêî åùå áîëüøå ðàçúÿðèëî ñòîðîíû. È íà÷àëàñü, áûñòðî âçáóðëèëà ñïëîøíàÿ áèòâà‑äðàêà, òî÷íî ëþäè òîëüêî ýòîãî è æäàëè è ðàäè ýòîãî òîëüêî è ñîáðàëèñü. Î÷åíü ïðèãîäèëèñü îáîæàå‑ìûå ïîðòðåòû è áðîñêèå ïëàêàòû — èìè áèëè íàîòìàøü ïî ãîëîâàì. Êðîâü, ñëåçû è ñòîíû, ñõâàòêè ñîòåí ëþäåé, ìóæ÷èí è æåíùèí, ñòàðûõ è ìîëîäûõ, õëûíóëè íà ýêðàíû âñåìèðíûõ òåëåïåðåäà÷, âî âñåâîçìîæíûõ äåòàëÿõ è ðàêóðñàõ, ñíèìàåìûå ñâåðõó, ñ âåðòîëåòîâ, è ñî âñåõ âîçìîæíûõ íàçåìíûõ òî÷åê.
Âîò òîãäà‑òî è îêàçàëèñü â ãóùå ñîáûòèé òå äâîå — ïàðåíü è äåâóøêà. È òî, ÷òî îíè íå ïóñòèëè â õîä ñâîè ïëàêàòû, îáåðíóëîñü äëÿ íèõ ðîêîâûì îáðàçîì. Êðàñíîïëîùàäíèêè‑âåïåêîâöû áèëè êîíâåðñèñòîâ, êîãäà óâèäåëè âäðóã, ÷òî òîò ïàðåíü óïðÿìî äåðæèò íàä ãîëîâîé ñâîé ïëàêàò è êàê áû òû÷åò èì â íîñ ðàññâèðåïåâøèì ïàòðèîòàì.
— Òàê òû ÷òî, ñâîëî÷ü, êîìó òû òû÷åøü, êîìó äóðèøü ãîëîâó?! — âñêðè÷àë îäèí èç íàïàäàâøèõ. — Ýòî íàì, çíà÷èò, ðîäèòüñÿ íå ñëåäîâàëî? Àõ òû, ãàä! — è ïàðíÿ íà÷àëè áèòü, à ïëàêàò èçîðâàëè è èñòîïòàëè. Èìåííî â ýòîò ìîìåíò ê íåìó íà âûðó÷êó ïðîðâàëàñü òà äåâóøêà ñî ñâîèì ñòîëü øîêèðóþùèì, ñòîëü âûçûâàþùèì òðàíñïàðàíòîì, ñ êëÿòâîé ïîêîí÷èòü ñàìî‑ñîææåíèåì, åñëè Êðåìëü âîçîáíîâèò ãîíêó âîîðóæåíèé.
Êàê ñêàçàòü, íàñêîëüêî îïðàâäàí áûë ïîñòóïîê ýòîé äåâóøêè — îòïðàâèòüñÿ íà ìèòèíã ñ ïîäîáíîé óãðîçîé? ×òî äâèãàëî åþ? Ïî÷åìó îíà ýòî ñäåëàëà — ïî ìîëîäîñòè ëè, ïî ãëóïîñòè èëè, íàîáîðîò, óáåæäåííîñòü è îò÷àÿííîñòü ïîäâèãëè åå íà ýòîò øàã? È íàêîíåö, ïî÷åìó îíà íå âûáðîñèëà â òîë÷åå ýòîò çëîñ÷àñòíûé ïëàêàò, ïðåæäå ÷åì ïðîáèòüñÿ ê äðóãó, èçáèâàåìîìó îáîðîíùèêàìè‑âåïåêîâöàìè?! Íî îíà êèíóëàñü ê íåìó ñ ýòèì ïëàêàòîì â ðóêàõ, êðè÷à:
— ×òî âû äåëàåòå? Íå òðîãàéòå! Êòî âàì äàë ïðàâî? Íå ñìåéòå! Ïðåêðàòèòå!
Íàïðàñíî. Ïàðíÿ ìîëîòèëè ÷åëîâåê ïÿòü. Íó îòïóñòèëè áû, èçáèâ, ïóñòü óøåë áû â ñèíÿêàõ. Îäíàêî êòî ìîã çíàòü, ÷åì ýòî êîí÷èòñÿ, ýòà ñòû÷êà, ÷òî òàèò â ñåáå ñàìà ñåáÿ íå âåäàþùàÿ, îáåçóìåâøàÿ òîëïà?!
Âåïåêîâöû âñòðåòèëè äåâóøêó ðàçúÿðåííîé áðàíüþ:
— À òû, ñóêà, ìîòàé îòñþäà, à íå òî è òåáå íàëîæèì!
È òóò îäíà áàáà, áåçîáðàçíî îðóùàÿ, ïîïàëà â òî÷êó:
— Òàê òû øàíòàæèñòêà?! Ñãîðåòü ðåøèëà?! Îé, ãëÿäèòå, ëþäè, äåðæèòå ìåíÿ, ñãîðèò ñåé÷àñ ýòà ñóêà‑øàíòàæèñòêà, è Êðåìëü íàø ðóõíåò! Ñåé÷àñ, íà ãëàçàõ! Äàéòå åé ïî ìîðäå, ÷òîáû çàáûëà äîðîãó äîìîé!
Íà äåâóøêó íàêèíóëèñü, ïîðâàëè åé êóðòêó. Ïî ëèöó åå ïîòåêëà êðîâü.
— Íå ñìåéòå! Èçâåðãè! — êðè÷àëà îíà, ñ óæàñîì ðàçìàçûâàÿ êðîâü ïî ëèöó.
Åå ïëàêàò òîæå âìèã èçîðâàëè è èñòîïòàëè.
— Íó à òåïåðü êàê? Ñãîðèøü? Èëè ñëàáî? Äóìàé, ïðåæäå ÷åì ïèñàòü âñÿêóþ àõèíåþ! ×òî æå òû íå ãîðèøü?
È âñå ïðîèçîøëî ìãíîâåííî.
— À òû áðîñü â ìåíÿ ñïè÷êó! — ñóäîðîæíî âûêðèêíóëà äåâóøêà, âûçâàâ âçðûâ çëîáíîãî õîõîòà.
Òîò÷àñ êòî‑òî âûõâàòèë êîðîáîê, ÷òîáû ÷èðêíóòü.
— À ó êîãî çàæèãàëêà? Õà‑õà‑õà! Òû ëó÷øå ïîäíåñè ê íåé çàæèãàëêó! — ïðåäëîæèë åùå êòî‑òî.
— Ñòîé! Íå ñìåòü! — âñêðè÷àë íå ñâîèì ãîëîñîì åå äðóã, âûðûâàÿñü èç ðóê èçáèâàâøèõ åãî. Íå ïîñïåë. Ãîðÿùàÿ ñïè÷êà óïàëà äåâóøêå íà ïëå÷î, íà åå ñèíòåòè÷åñêóþ êóðòî÷êó, è îíà çàíÿëàñü îãíåì.
Âñå îöåïåíåëè, çàòåì îòïðÿíóëè è êèíóëèñü âðàññûïíóþ.
À îíà, îáúÿòàÿ ïëàìåíåì, ïîáåæàëà ïðî÷ü, îãëàøàÿ îêðóãó æóòêèì âîïëåì. È âñ¸ ñìåøà‑ëîñü íà Êðàñíîé ïëîùàäè, íå ìåíüøå, ÷åì â àäó. Ïàíèêà â òîëïå ñòîëü æå ñòðàøíà, êàê è êèïåíèå åå ñâèðåïûõ, ðàçðóøèòåëüíûõ âîæäåëåíèé…
Ìîëíèåíîñíî ðàçíåñøèéñÿ ñëóõ î òîì, ÷òî ãäå‑òî ðÿäîì âçîðâàëàñü áðîøåííàÿ êåì‑òî áîìáà, èëè, êàæåòñÿ, êòî‑òî çàæèâî ñæèãàåò ñåáÿ, èëè åùå ÷òî‑òî óæàñíîå, ïîëûõíóë ïî òîëïàì ìèòèíãîâàâøèõ, è ëþäè, ïîçàáûâ îáî âñåì, ïîñïåøíî ïîáåæàëè, äàâÿ äðóã äðóãà, ïàäàÿ, êðè÷à, ïî óëèöàì è ïåðåóëêàì, áðîñàÿ ïîä íîãè ñàêðàëüíûå ïîðòðåòû è ïëàìåííûå ïðèçûâû, áóäòî â íèõ è íå áûëî è íå ìîãëî áûòü íèêàêîé íåîáõîäèìîñòè. Ëþäè áåæàëè â áåçóìèè è ñòðàõå, áåæàëè îò ñåáÿ.
Òàê çà÷åì âñå ýòî áûëî, çà÷åì áóðëèëè è ãðåìåëè ó Êðåìëÿ — íèêòî íå ìîã ñåáå îòâåòèòü. Ñ òîé ñåêóíäû, êàê âñïûõíóëà îãíåì äåâóøêà, ãðîçèâøàÿ ñàìîñîææåíèåì — òî ëè èç ýïàòàæà, òî ëè â øóòêó, òî ëè âñåðüåç, íà÷àëñÿ íîâûé îòñ÷åò âðåìåíè. Òî, êàê îíà áåæàëà êðè÷à, ñãîðàÿ íà áåãó, áûëî âèäíî âñåì, êòî îêàçàëñÿ âáëèçè. Îíà óïàëà íà çåìëþ. Åå äîãíàë òîò ïàðåíü è âìåñòå ñ íèì íåñêîëüêî îìîíîâöåâ, áåæàâøèõ ñëåäîì. Îíè ïîñïåøíî ïðèíÿëèñü ñáèâàòü êóðòêàìè îãîíü ñ òåëà ãîðåâøåé äåâóøêè. Íî áûëî óæå ïîçäíî. Åå äðóã â îò÷àÿíèè óïàë íà êîëåíè, ñõâàòèâøèñü çà ãîëîâó. Â ýòó ìèíóòó ðÿäîì íà âðàç îïóñòåâøåé ïëîùàäè îïóñòèëñÿ âåðòîëåò, äîëæíî áûòü, âåäøèé äî ýòîãî ñúåìêó äëÿ òåëåâèäåíèÿ. Èç‑ïîä îãëóøèòåëüíî âðàùàþùåãîñÿ âèíòà, ïðèãèáàÿñü îò âåòðà è çàñëîíÿÿñü îò øóìà, âûáåæàëè ëþäè, ïîäíÿëè ñ çåìëè òåëî äåâóøêè è, ïðèõâàòèâ ñ ñîáîé òîãî ïàðíÿ è ïàðó îìîíîâöåâ, âñå âìåñòå ïîäíÿëèñü â âîçäóõ. Íî êòî‑òî îäèí óñïåë, íå çàáûë âñå ñíÿòü íà ïëåíêó.
Âåðòîëåò, âçëåòàÿ, äâèãàëñÿ íàä Êðàñíîé ïëîùàäüþ, ïîðàâíÿëñÿ ñî Ñïàññêîé áàøíåé íà óðîâíå åå ìàêóøêè è ïîëåòåë äàëüøå, íàä Êàìåííûì ìîñòîì, ïîòîì âäîëü íàáåðåæíîé Ìîñêâû‑ðåêè è ñêðûëñÿ èç âèäó…
Âìåñòå ñ âåðòîëåòîì çàòåðÿëàñü â äåáðÿõ ãîðîäà, êàê â ëåñó èñ÷åçàþùàÿ ïòèöà, òðàãåäèÿ ìîëîäûõ ëþäåé, ñêîðåå âñåãî ñòóäåíòîâ, òàê îò÷àÿííî, òàê ñòðàøíî è áåçîãëÿäíî ïîæåðòâîâàâ‑øèõ ñîáîé ðàäè èäåè, â êîòîðóþ îíè óâåðîâàëè… Î ðîìàíòèêà, âå÷íàÿ ñïóòíèöà óòîïèé è èõ íåèçáåæíûõ êðóøåíèé!
Â òîò âå÷åð öåíòð ãîðîäà äîëãî íå óòèõàë, ïåðåæèâàë ñîáûòèÿ äíÿ. Íåðâíîå âîçáóæäåíèå âûãíàëî ìíîãèõ íà óëèöû, ñêàçûâàëîñü â íåîáû÷íîì îæèâëåíèè ëèö, ãîëîñîâ, ïîõîäîê. Ëþäè ñîáèðàëèñü ãðóïïàìè, ñïîðèëè, ãàäàëè è âñå íèêàê íå ìîãëè îáúÿñíèòü, êàê ìîãëî ñëó÷èòüñÿ òàêîå — áðîøåíà áûëà âñåãî ëèøü çàææåííàÿ ñïè÷êà, îíà ìîãëà ïîãàñíóòü íà ëåòó, íî âîò íå ïîãàñëà, è äåâóøêà â îäíó ñåêóíäó âîñïëàìåíèëàñü? Ýòî æå íå ôîêóñ, íå öèðê?! Ìîæåò áûòü, îäåæäà åå áûëà ïðîïèòàíà îñîáûì âîñïëàìåíÿþùèìñÿ ñîñòàâîì? Íî ê ÷åìó áûëî óñòðàèâàòü òàêîå — ÷òîáû ñî ñìåðòåëüíûì èñõîäîì? À åñëè íåò, à åñëè ýòî ñîâñåì ÷òî‑òî äðóãîå, êàêîå‑òî íåïîñòèæèìîå ìåòàôèçè÷åñêîå ÿâëåíèå, êîãäà ÷åëîâåê çàãîðàåòñÿ ïëàìåíåì îò âûñî÷àéøåãî âíóòðåííåãî íàïðÿæåíèÿ? Ãîâîðÿò æå, åñòü ëþäè, êîòîðûå íî÷üþ ñâåòÿòñÿ ôîñôîðè÷åñêèì ñâåòîì. Êàê çíàòü, êòî çíàåò?..
Òåì âðåìåíåì íàäâèãàëàñü íî÷ü. Ëþäåé íà óëèöàõ ñòàíîâèëîñü ìåíüøå. Çàøåâåëèëèñü, õëîïàÿ äâåðöàìè àâòîìàøèí è òóò æå îïëà÷èâàÿ óëè÷íûõ îõðàííèêîâ è ðýêåòèðîâ, ëþáèòåëè íî÷íîãî âðåìÿïðåïðîâîæäåíèÿ. Â íî÷íûõ çàâåäåíèÿõ çàæèãàëèñü îãíè, èíòèìíûå ïîäñâåòêè, âêëþ÷àëàñü ýëåêòðîìóçûêà, îáíàæàëèñü áþñòû, ðàçëåòàëèñü óëûáêè… ×òîáû âñå çàáûòü, íè÷åãî íå ïîìíèòü, óñêàêàòü îò ñåáÿ, óñêîëüçíóòü îò Áîãà…
Íà Êðàñíîé ïëîùàäè â òó íî÷ü ñòîÿëà àáñîëþòíàÿ òèøèíà. Áåçëþäüå. Íè äóøè. Íèêòî íå õîòåë ïîÿâëÿòüñÿ íà òîì ìåñòå, ãäå äíåì áóøåâàëè äèêèå ñòðàñòè, áåçóìèå, ïîáîèùå. Òóñêëî ìåðöàëî îñâåùåíèå. È ïîâñþäó âàëÿëèñü, òî÷íî áðîøåííûå íà ïîëå áðàíè, ïîòîïòàííûå äåìîíñòðàíòàìè â äðàêàõ è áåãñòâå ïîðòðåòû, ëîçóíãè, ïëàêàòû.
È íèêîìó äî íèõ íå áûëî äåëà.
Ëóíà ñòîÿëà âûñîêî íàä Êðåìëåì. È ëåòàëà ñîâà, ïîÿâèâøàÿñÿ â ñâîé çàâåòíûé ÷àñ. Îíà ñêîëüçèëà, êàê òåíü, òî òóò, òî òàì, áåñøóìíî âçìàõèâàÿ øèðîêèìè êðûëüÿìè, íåóëîâèìî âðàùàÿ íà ëåòó îãðîìíîþ ãîëîâîé ñ ìàãíåòè÷åñêè ñâåòÿùèìèñÿ îêðóãëî‑ïðèñòàëüíûìè ãëàçàìè. Òÿãîñò‑íî åé áûëî è æóòêî. Òèõî êðóæà íàä ìàâçîëååì, ìåëüêíóâ ïåðåä âçîðîì êàìåííî çàñòûâøèõ ÷àñîâûõ â åãî äâåðÿõ, ñîâà ïîëåòåëà äàëüøå â ïîèñêàõ ïðèçåìèñòî‑áàøêàñòûõ ïðèçðàêîâ. È íàøëà èõ â çàòåìíåííîé ñòîðîíêå, ïîä êèðïè÷íîé Êðåìëåâñêîé ñòåíîé. Íåò, è â ýòîò ðàç îíè íå ÿâèëè íè÷åãî íîâîãî. Îíè áûëè íåâûðàçèòåëüíû è â ýòîò ðàç, íî ñëîâíî îêîëäîâàíû. Âçÿâøèñü çà ðóêè, áàøêàñòî‑ïðèçåìèñòûå ïðèïëÿñûâàëè íà ìåñòå, ìîíîòîííî ïðèãîâàðèâàÿ ïîäõâà÷åííîå èç âîçãëàñîâ ìèòèíãà: «Ñîöèàëèçì — èëè ñìåðòü!» Äà, òàê è òâåðäèëè áåç óñòàëè, íåñëûøíî, íåçðèìî, óæàñíî: «Ñîöèàëèçì — èëè ñìåðòü!» Ñîâå ýòà êóáèíñêàÿ ðèòìèêà âñêîðå íàñêó÷èëà. Îíà ïîëåòåëà äàëüøå è íàïðîòèâ Ñïàññêèõ âîðîò âñòðåòèëà, íàêîíåö, æèâóþ äóøó — ïüÿíóþ áàáó, íåâåñòü îòêóäà çàáðåäøóþ.
Òà øëà ïî íî÷íîé Êðàñíîé ïëîùàäè â ïîëíîì îäèíî÷åñòâå, ðàñòðåïàííàÿ è ðàñõðèñòàííàÿ, ïüÿíàÿ, è ïåëà ïðîòÿæíî êàêóþ‑òî ñâîþ ãîðüêóþ ïåñíþ:

Ах зачем, ах зачем
Родилась я на свет?
Ах зачем, ах зачем
Меня мать родила?

Ах зачем, ах зачем,
Ты меня зачала?
Не хотела того,
Ты меня подвела.

Ах зачем, ах зачем
Ты меня родила?
Не хотела того,
Ты меня подвела.

Ах зачем, ах зачем
Родилась я на свет?
Ах зачем, ах зачем
Меня мать родила?..

Уходила наискось через площадь, шатаясь, спотыкаясь, и вскоре скрылась где‑то у торговых рядов ГУМа. Еще некоторое время доносилась ее унылая песня, потом все стихло.
Сова ж взмыла над Кремлевскими стенами, полетела в сады и здесь, среди густых ветвей, вдруг зарыдала, как та баба, и, рыдая, тягостно ухала.
Луна стояла высоко среди звезд, подсвечивая сверху вечным светом купола, шпили, крыши Кремлевского взгорья, и опять чудилось сове, что доносится издалека дыхание китов, плывущих в океане. Куда и зачем они спешат? И нет им покоя. И волны не унимаются.

Глава восьмая

Большая часть статьи для «Трибюн» была готова, оставалось написать заключение. Но чем ближе дело двигалось к завершению, тем сильней охватывало Борка беспокойство: не излишне ли он погрузился в научное объяснение феномена тавра Кассандры, тогда как для подавляюще‑го, а может быть, и абсолютного, большинства людей наверняка важнее всего было любым путем избавиться от «провокационных» действий Филофея в космосе, чтобы только ничего не видеть, ничего не слышать, забыть о сигналах кассандро‑эмбрионов. Прожженный политикан Оливер Ордок почуял именно это и соответственно сориентировался, и потому обрел успех. Безусловно, он одержал политическую победу. Хотя, конечно же, победу на ложном пути. Но как переубедить людей, как заставить людей понять, что они поддались массовому самообману?
Борк понимал, что политического опыта, политической сноровки в сравнении с Ордоком ему недостает. Да, они стали врагами. Так неожиданно и так неотвратимо! И, хотел он, Борк, того или нет, предстояла борьба, неизбежная борьба. Как раз то, что требовалось Ордоку, — публичный турнир на пути к вожделенному президентству. В этом смысле судьба щедро и выгодно предоставила ему Филофея в космосе, Борка — на Земле.
Размышляя над этим, Роберт Борк поймал себя на мысли, как быстро можно втянуться в банальную политическую борьбу, как заразительно и цепко захватывала душу сжигающая страсть противостояния. Хотелось встретиться с Ордоком лицом к лицу. Хотелось подойти вплотную, вглядеться в его глаза и сказать, не повышая голоса, так, чтоб того пронзило насквозь: «Какая же ты сволочь!» И затем объявить всем, что Ордок сволочь и что такого типа нельзя допускать к власти, ибо это будет приход дьявола, и опасность в том, что никто не будет знать, что он — дьявол! «Нет, нет, только не это, только не это, — думал Борк, сам же отвраща‑ясь от своих мыслей. — Пусть будет президентом, кем угодно, только без меня! Нет, нет, мое дело — не политическая борьба, моя задача — доказать людям, что, избегая правды о знаках Кассандры, они малодушничают, загоняют проблему вглубь, усугубляют свою беду. Но как, как убедить их, что правда страшна, но нельзя закрывать глаза, нужно искать выход?!» На балконе, куда Борк вышел подышать, было по‑ночному прохладно, осень давала о себе знать, — листва неумолчно шелестела во тьме, его охватила дрожь. Луна стояла низко, почти касаясь лесистого пригорка на выезде на автобан. Борк представил себе гольфовые поля на холмах за лесом, напоминавших пологостью и перекатами приморские дюны, сюда, бывало, в прежние годы он отправлялся погонять мяч.
И, странное дело, припомнился ему один сон. Оказывается, сны могут возвращаться в воспоминаниях как некая реальность. Снилось ему как‑то, кажется, не так уж давно, что кругом гольфовые поля, луна светит, ночь, отрадно и вольно, но вот беда — мяч в лунке не поддается удару клюшки, не отлетает, не откатывается; сколько он ни размахивался, ни ударял, сколько ни старался, мяч оставался на месте. И тут появляется откуда‑то сверху Макс Фрайд, коллега его покойный по кафедре, профессор. Полетим, говорит он, на Луну, там такие поля, будем играть в лунный гольф. Увлеченный Максом, он следует за ним, летит над полями, а позади Джесси бе‑жит и зовет его назад. И плачет почему‑то. К чему все это снилось? Странно и не очень странно, если поразмыслить. Макс был близким другом и всякой заумью, астрологией увлекался. По звездам старался определить, с каким счетом выиграет или проиграет в гольф. Предсказания его иногда сбывались, но большей частью служили поводом поиздеваться над «магом». Может быть, дух Макса на том свете что‑то предчувствовал, улавливал приближение, как он мог выра‑зиться и непременно так бы и сказал, — негативного астрологического фактора и потому желал увести друга из‑под удара, звал улететь на Луну. Потому и явился во сне, предупреждая заранее.
Да, будь Макс жив, он наверняка бы примчался прямо среди ночи к ним в Ньюбери после того, что произошла на митинге. Пусть ничего бы это не дало, но такой он был человек, неско‑лько суматошный, но исключительно отзывчивый. Бывало, аккомпанировал Джесси на рояле, несложные вещи, но очень недурно. Джесси посмеивалась: «У тебя, Боб, все друзья, как Макс, — потешные интеллигенты в классическом варианте. А вообще‑то вам следовало бы основать монашеское братство, тебе стать главой ордена, эдаким догматичным наставником, а красавчик Макс твоей правой рукой был бы, везде бы поспевал. Вот тогда бы вы реализовались не только в науках, а и еще в чем‑то, в чем‑то совсем ином». Бедный Макс, ведь он был неравнодушен к Джесси и временами превращал это в предмет своего дурацкого балагурства. Он любил под хмельком излить душу:
«Слушай, Роберт, должен тебе сказать со всей прямотой, ты крепко помешал мне в жизни».
«Что так?»
«Если бы не ты, я признался бы Джесси в любви».
«Но, наверное, и сейчас не поздно?» «Нет, только если бы тебя вообще не существовало как субъекта, только в таком случае я сказал бы ей об этом».
«Ну, слушай, тогда с этим ничего не попишешь. Как субъект я как раз существую».
«Вот именно. Теперь ты понимаешь, как ты крепко помешал мне».
«Макс, дружище, уж очень легкой жизни ты хотел бы. Ты попробуй свои шансы при этом самом субъекте, а в комфортных условиях, как ты желаешь, это неинтересно».
«Нет, на твоем фоне я не смотрюсь. Совсем».
«Ну отчего же. Женщины тебя обожают — ты видный, можно сказать, красавец, когда‑то ты гонял на мотоцикле, и все ахали. Потом ты помоложе меня».
«Я — мотоциклист, а ты — ученый, имеющий мировую известность, я — мотоциклист, а ты — богатый человек, получаешь большие гонорары за книги, у тебя прекрасный дом в феше‑небельном Ньюбери, жена на виолончели исполняет тебе Бахов и Бетховенов, а я мчусь на мотоцикле, ты гоняешь мяч на модном Ньюбери‑гольфе, а я мчусь на мотоцикле; ты выступаешь в кремлях и белых домах, а я мчусь на мотоцикле…» «Постой, постой, Макс, не прибедняйся слишком. Ты отнюдь не только мотоциклист, да это и в прошлом. У тебя громкое имя в твоей науке — в политгеографии, вся планета в твоих руках. Да разве дело в планете, подумаешь, планета! Ты поосторожней, услышит вдруг наш разговор Анна, лучшая из прекрасных полячек, каким ты предстанешь мужем?! Скандал! И мотоцикл не поможет! А она‑то в иллюзиях!» «Да, Роберт, ты, кажется, подловил меня. Насчет Анны ты прав. А вот по поводу планеты — не совсем. В политгеографии надо знать все, или — ею не заниматься. Это особая, всеядная наука. Это банк информации, я бы сказал. Да, в этом смысле я — мировой банкир. Ротшильд двадцатого века. Я все знаю, все ведаю, ну и что? Говорят, Бог в небесах тоже все видит, все знает, все ведает, но ничего не может…» Не стало человека. Погиб в автокатастрофе, уж очень любил скоростную езду. Анна постарела сильно. Сын их женился, живет отдельно. Джесси с Анной перезваниваются, иногда видятся. В последний раз Анна приезжала этим летом. Отправились они все вместе на гольф‑поля подышать, погулять, посмотреть, как играют. Хороший день провели, обедали там же, в ресторане гольф‑клуба. И невольно вспоминали о прошлых временах, о Максе много говорили… Он очень любил здешние места. Всегда готов был примчаться…
О бедный друг Макс Фрайд. Что бы ты сказал сейчас, как бы ты отнесся ко всему, что происходит, когда все смешалось в умах и в душах. Незримый генетический ураган ударил, закружил. Теперь нужно выбирать: в страусиной позе спрятать голову в песок, как хотят многие, лишь бы пронесло, или глянуть Богу в глаза и, не отводя взгляда, принять его предупреждение людям, ибо Бог только предупреждает, а решать надо самим. Прав был в этом Макс Фрайд. И снился он не случайно. Тревожился, предчувствовал, стало быть. Звал, хотел спасти заранее от беды, звал на лунные гольф‑поля…
Но как теперь сложится ситуация, ведь Ордок, по сути дела, подменил проблему, обвел общество вокруг пальца, отвлек, а чтобы к тому же обрести героический ореол, прилюдно вызвал его, Борка, на политическую дуэль. И он должен изготовиться, принять этот вызов, ска‑зать свое слово о тавре Кассандры, защитить Филофея от демагогии и политических спекуляций. А как иначе назвать то, что устроил Ордок?! Боже, уже второй час ночи, опомнился Борк, надо садиться за работу. И действовать без промедлений. Отступать некуда.
Возвращаясь в кабинет, задержался взглядом на зеркале у входа. Глаза красные от бессон‑ницы. Сколько в них боли и тревоги. И седой совсем. Хорошо еще, не облысел, как другие. Старый, как та рейнская скала, мимо которой он проплывал недавно с немцами, шумными журналистами, они так и озаглавили его интервью — «Интервью со Старой скалой», совсем не подозревая, что совсем скоро, когда он будет лететь над океаном, над Атлантикой, сверкнет молния монаха Филофея и разразится гроза, и кинет всех во вселенскую панику, и появится под шумок на сцене этот бесовский тип — Оливер Ордок. Что же, выходит, предстоит биться…
Борк сел было к компьютеру, но послышались шаги. Снизу поднималась Джесси.
— Ну, как ты тут? — спросила она с порога.
— Да ничего, действую, — ответил он и хотел было рассказать ей о своем сне, вдруг припомнившемся с чего‑то, но не стал.
Джесси выглядела усталой, и все‑таки что‑то светилось в ее взоре.
— Я не хотела тебе мешать, Боб, но знаешь, я хочу тебя удивить.
— Чем ты можешь меня удивить?
— Вот принесла кипу бумаг. Они тебе могут пригодиться.
— Что это?
— Факсы. И от кого ты думаешь? От Энтони Юнгера.
— От Энтони Юнгера? — переспросил он. — А что он? Что он, собственно, пишет?
— Понимаешь, я ведь тебе сказала, что отключу все телефоны. Можно представить, как он пытался дозвониться. Но кто мог знать? А факс в холле я забыла отключить, в голову не прихо‑дило. А тут слышу, что‑то все время щелкает, гляжу — а тут уже куча рулонов. Вот почитай. На каждой странице он пишет вверху: «Ради Бога, только не отключайте факс!» И сейчас его факсы еще идут, страница за страницей. Что с ним происходит? Бедный парень. Ты почитай, я потом еще принесу.
Полная неожиданность. Два часа ночи. А кто‑то не спит, пишет страницу за страницей, посылая факсы. Пишет Энтони Юнгер, лишь однажды говоривший с ним по телефону, едва знакомый. Но ведь на предвыборном митинге, когда Юнгер отважился, пусть и безуспешно, осадить Ордока на бешеном скаку его демагогии, он сделал принципиальный выбор, он, человек из команды Ордока, на глазах у всех отмежевался от своего лидера, перешел на сторону его политической жертвы. Каково ему пришлось потом, по окончании митинга, нетрудно себе представить. Сам Ордок и верная ему команда, безусловно, заклеймили Юнгера как предателя. О карьере под сенью Ордока отныне ему нечего было и думать. Приятели, наверное, смеются: такого еще не бывало — сам себе путь отрезал. И после всего этого он еще нашел в себе силы кинуться на выручку, на помощь человеку, посрамленному Ордоком, заклейменному массовым митингом. Борку было неловко перед Энтони Юнгером, и в то же время на душе потеплело. Никогда еще никто со стороны не опекал его из сострадания, поскольку он всегда был самосто‑ятелен и силен. А теперь, насильно затащенный на ринг, он уполз оттуда, поверженный, можно сказать, измордованный на потеху публике и пока закрылся от мира, пытаясь, стиснув зубы, встать на ноги, чтобы снова вступить в бой, теперь уже по своей воле и на свой страх и риск. Оттого‑то, понимая все это, Юнгер буквально заклинал в первой строке каждой страницы: «Ради Бога, только не отключайте факс!»

«Мистер Борк, я понимаю, почему отключены Ваши домашние телефоны, — писал Юнгер. — Никогда не посмел бы досаждать, но поймите и меня. Если я не смогу сейчас хотя бы по факсу изложить то, что я обязан был бы сказать Вам, стоя перед Вами на коленях, для меня это действительно смерти подобно. После всего, что случилось на предвыборном митинге, я не нахожу себе места, я готов на все, даже на убийство, если бы это имело смысл. Простите меня за столь страшные признания. Но получается, что это я втянул Вас в эту безобразную историю с Ордоком, подставил Вас в качестве базарной мишени для демонстрации меткости этого безнрав‑ственного политического стрелка с большой популистской дороги. Не буду плакаться, извините, однако кусаю локти: кому я служил, кому камни таскал, поделом мне за слепоту мою и неиспра‑вимую доверчивость! Но не обо мне сейчас речь, простите, ради Бога. Речь о том, как быть дальше. Как быть с тавром Кассандры?! Хочу…» На этом страница обрывалась, и следующая начиналась с того же заклинания: «Ради Бога, только не отключайте факс!»

«Так вот, мистер Борк, как быть дальше?
Позвольте мне, несмотря на мою идиотскую роль в этом деле, высказать кое‑какие сообра‑жения. Возможно, они окажутся полезными.
Мистер Борк, тяжело говорить, но скажу. Заранее каюсь, что осмеливаюсь предлагать Вам такое. Но мне терять нечего. Я уже перед Вами виновен настолько, что теперь мне все нипочем.
Я имею в виду, что Ордока можно обвинить, коли на то пошло, во лжи, поскольку он ссылался на личную с Вами беседу. Никаких свидетелей этой беседы не было и не могло быть. Вы с ним говорили по телефону. А возможно, и не говорили, а если говорили, то о чем‑то другом. Это ход в его же, Ордока, стиле. Позором на позор. Разговор не записывался. Это я точно знаю. Ручаюсь. Решайте сами. Если сочтете такой ход возможным, я берусь организовать сенсационное опровержение. Масс‑медиа схватят наживку с ходу.
Но есть, конечно, и совсем иной путь борьбы. Если Вы, мистер Борк, убеждены в правоте Филофея и готовы ради истины стоять на своем, я, в свою очередь, готов идти с Вами до конца, хотя моя роль здесь, разумеется, чисто вспомогательная. Я смог бы быть Вашим оруженосцем. А то, что Вам предстоит битва, если Вы решите не уклоняться, — это безусловно.
Положение складывается так, что в данный момент Вы один в поле воин, единственный, возможно, на всей планете человек, открыто принявший сторону космического монаха, защища‑ющий его эсхатологическую концепцию. После того, что произошло на предвыборном митинге, после «единого народного фронта», сплоченно поддержавшего Ордока, те немногие, кто, возможно, и имеет что сказать в защиту открытия Филофея, воздержатся, смолчат. А основная масса…»

«Ради Бога, только не отключайте факс!!!
Так вот, мистер Борк, судя по реакции избирателей на митинге, основная масса населения, можно даже утверждать, к сожалению, что, вероятно, практически все население страны настроено против космических экспериментов по выявлению тавра Кассандры. Люди не хотят слышать, не хотят знать о кассандро‑эмбрионах, женщины не желают быть контролируемы зондаж‑лучами. О событиях на митинге в «Альфа‑Бейсбол» передали все информационные агентства. При этом рейтинг Ордока резко подскочил во всех штатах. Сейчас он по горячим следам сделал заявление, что будет неуклонно стоять на защите прав человека, неукоснительно охранять извечную святость женщины‑матери и бороться с провокационными происками, как он выразился, филофейцев всех мастей, где бы они ни были — на Земле или в космосе. Вашу фото‑графию, мистер Борк, в эти часы постоянно демонстрируют на телеэкранах, сопровождая соот‑ветствующими комментариями. В Москве обнаружены фотографии Филофея, и они тоже пошли в ход.
Я пишу об этом, предполагая, что Вы не только отключили телефоны, но и выключили ТВ. Вы должны иметь представление о последствиях митинга, о том, как развиваются дальнейшие события. Боюсь, что этот процесс будет набирать силу, и он не подконтролен…»

«Ради Бога, только не отключайте факс!!!
Так вот, мистер Борк, этот процесс не подконтролен, и потому Вы должны, мне думается, прежде всего решить для себя — какую позицию, какой путь действий Вы изберете в этих обстоятельствах. Ведь не исключено, что начнутся массовые протесты против того, чему уже дано название, — против «контролирования генофонда». Если вы готовите свою статью для «Трибюн», то продумайте, следует ли Вам появляться в редакции или лучше направить им материал факсом, телексом или через кого‑то, потому что у входа в редакцию, как мне передали, уже толпятся пикетчики с плакатами, выкрикивая свои требования и угрозы. Они объявили, что будут вести круглосуточную осаду здания газеты. Полиция в таких случаях не всегда способна сдержать накаленную толпу. Извините, информация более чем неприятная.
И опять повторяю: Вы один в поле воин. Филофей — в космосе, он не доступен противни‑кам, но и лишен возможности активно взаимодействовать с союзниками. Решайте, какой путь Вы избираете.
Вы поняли и поддержали то, чего не понимают или не хотят понимать из сиюминутных соображений другие, кому плевать на будущее, как и подобает временно проживающим на этом свете. Вы один, и это миссия одного. Почему так устроено, что великое свершение — чаще всего миссия одного, не знаю. В любом случае я с Вами, я готов Вам содействовать, готов делать все, что в моих силах, и не потому только, что, как я уже писал, чувствую себя виноватым перед Вами, так как это я подал Ордоку мысль побеседовать об открытии Филофея именно с Вами, а потому, главным образом, что я сам заразился идеями Филофея, его и Вашей озабоченностью будущим человечества. Возможно, до сих пор человек плутал, а теперь настало время сказать себе — или стань лучше, или готовься проследовать в палеонтологические пласты, как вымер‑шие мамонты.
Извините, опять конец листа!»

«Ради Бога, только не отключайте факс. Я еще не все сказал… Мистер Борк, простите, буду ближе к делу. На мой взгляд, завтрашний — нет, он уже наступил, уже сегодняшний — день многое выявит. Уже начался шабаш сенсаций и слухов. Единственное, что может оказаться диссонансом в этой буре, — это Ваше выступление, Ваше виденье, Ваша убежденность и аргументированность суждений. Как Вы решили действовать? Будете ли устраивать пресс‑конференцию? Если да, то я готов принять участие в организации, быть у Вас на подхвате.
Далее. К Вам в Ньюбери непременно понаедут с утра и, очень возможно, без предупрежде‑ния репортеры. Если Вы не хотите с ними встречаться, не забудьте вывесить где‑нибудь на видном месте объявление, что Вы не желаете ни с кем видеться и просите не тревожить Вас.
Я бывал в Ньюбери, на гольф‑полях, в пригородных парках. От нас, от Ридинга, где я живу, минут тридцать езды. Если пожелаете, я могу приехать, чтобы обсудить с Вами дела. Сообщаю Вам свои координаты на этот случай.
Мистер Борк, уже четвертый час ночи. А я все пишу и пишу в надежде, что мои факсы будут Вами прочитаны, когда Вы их обнаружите. Мне столько хотелось бы Вам сказать! Ведь события в мире, даже те, о которых повседневно сообщает пресса, свидетельствуют о кризисе цивилизации. В этих условиях само появление новорожденного на свет напоминает выход на минное поле. Но где оно, это минное поле, в каких пределах жизни кроется: в помыслах ли, в действиях людей, в учениях мировых или в практике дня, — указать перстом невозможно.
Вот только что показали по телевидению: в Москве на Красной площади — я так любил там бывать — произошло страшное. Столкнулись два лагеря демонстрантов: сторонников военно‑промышленного комплекса и ратующих за конверсию. В результате одна девушка покончила с собой, сгорела у всех на глазах. Невозможно смотреть на эти сцены. Комментаторы сообщают, что взрыв страстей был вызван плакатом, с которым явился на митинг один студент, друг этой девушки, сгоревшей. На том плакате… Я сейчас продолжу… кончается лист».

«Ради Бога не отключайте факс, я должен рассказать о том, что произошло на Красной площади…
Мистер Борк, дело в том, что надпись на этом плакате гласила: «Человек не должен рожда‑ться на свет, чтобы производить оружие!» И естественно, такое заявление было встречено бурей негодования именно тех, кого в России называют «оборонщиками», тех, кто оказался задейство‑ван государством и обществом, короче говоря, судьбой в военной промышленности, производя‑щей средства уничтожения людей — от свинцовой пули‑горошины (таких пулек «оборонщики» гарантируют сотню на каждого человека в мире) до сверхзвуковых самолетов, атомных подло‑док, денно и нощно дежурящих в океанских глубинах, будучи готовыми по первому приказу к пуску межконтинентальных ракет. Это деньги и труд, выброшенные на ветер, — так считал и тот здравомыслящий студент. Наш американский ВПК заслуживает такого же отношения. Он тоже кует средства уничтожения себе подобных, тоже оправдывая это оборонными интересами.
Но, с другой стороны, и эти «себе подобные», которых следует по подобной логике убивать, для чего и изготовляется все необходимое оружие, тоже не ангелы, тоже вооружены до зубов и тоже жаждут убивать во имя своей сверхценной идеи (теперь самые действенные кличи — националистические), во имя справедливости и — не в последнюю очередь — во имя своих экономических интересов.
Круг замыкается. Впрочем, он никогда и не размыкался, и никогда не было выхода из него. И как было не вскричать от этого студенту, как было не написать на плакате собственной рукой то, о чем люди думали, быть может, с тех пор, как обрели речь, о чем порывалась душа челове‑ческая сказать во всеуслышание на протяжении всех времен торжества войны и оружия над разумом. Создав водородную бомбу, Сахаров в России понял именно это — и остановился, и пошел наперекор судьбе.
Оружия на Земле становится все больше и больше, все и всюду хотят быть вооруженными. И не о том ли сигналит тавро Кассандры на ликах забеременевших женщин, не об этом ли без‑звучно вопиют в чревах кассандро‑эмбрионы, если на каждого рождающегося в мире человека припасено как минимум по сотне разрывных пуль и если он заранее обречен убивать или быть убитым?! Как же не сказать об этом было тому студенту?! И несчастная девушка, спалившая себя на Красной площади, уж не проснулось ли в ней то, что было не услышано и заглушено в ней в зародыше, отмеченном кассандровым комплексом?! Но кому было дело до ее эсхатологи‑ческих тревог?
И возникает мысль, пусть идеалистически нелепая: что было бы, если бы человечество развивалось, не изобретая оружия и не зная войн? Был бы человек тем существом, которым он является сейчас, была бы наша цивилизация такой, какова она сейчас, или нечто совершенно иное царило бы на Земле, и человек был бы качественно иным? Разве такой путь развития был изначально исключен? А если да, то по какой неизбежной причине, тем более если разум дан человеку свыше, если разум — явление надбиологическое?!
Вот Филофей, удалившись в космос, приоткрыл слегка мировую завесу, но тут же стало ясно, что люди знать не хотят о тайном проклятии.
Мистер Борк, если открытия Филофея не вызовут ничего, кроме протеста, я все равно буду в них верить. В них я нахожу объяснение апокалиптических терзаний духа, усугубляемых повсюду бесконечным нравственным развалом душ.
К чему нас создал Бог, так думается поневоле, когда узнаешь, что в Карабахе, на войне, преступно ведущейся многие годы между армянами и азербайджанцами, так называемые полевые командиры торгуют телами убитых. Родные и близкие должны выкупать павшего в бою, чтобы предать его земле. И это превратилось в бизнес! Есть случаи, когда пристреливают своего же солдата в спину, чтобы заработать на его трупе. Когда я прочитал об этом в газете, мне стало дурно. Разве могут подобные злодеяния не сказываться на душе и плоти людей, не изменять постепенно наследственные структуры, не отражаться на потомках?!
Вот еще пример невообразимой жестокости. В одном турецком городе был подожжен отель, где проходила конференция литераторов в поддержку Салмана Рушди. Там заживо сгоре‑ли не только участники конференции, но и обычные постояльцы. Все это сняли телерепортсры: здание в бушующем огне, заживо горящих людей, пожарных, пытающихся что‑то сделать, а рядом — ликующую на площади огромную толпу фундаменталистской молодежи. Она славит устроителей пожара, она прыгает, танцует, воздевает кулаки, ликует, получает от этого страшного зрелища прямо‑таки эротическое наслаждение. Возбужденные, мстительные лики молодых людей освещены смертным плясом пламени. И идет телесъемка. Но ведь это не игровое кино!
Где мы, что с нами? Не об этом ли мы должны спросить с себя и по поводу заживо сож‑женных турецких семей в Германии?.. Вы, наверное, читали в газетах?
Список подобных злодеяний можно продолжать и продолжать, и одно будет стоить другого, при этом ясно видна неуклонная тенденция: злодеяния в самых разных странах становятся все чудовищней. Филофей доказал, что все это накапливается, сказываясь на генах.

Прежде я верил в разум как высшую функцию Вселенной, но разум оказался вечным заложником Зла. И станет ли он когда‑либо свободным? Разве тавро Кассандры не вопиет именно об этом, не взывает к нам?!
Простите, мистер Борк, надо срочно сменить закладку в факсе…»

«Мистер Борк, ради Бога не гневайтесь, мои рассуждения слишком длинны и, боюсь, не столь Вам интересны. Но сегодня ночью отворились затворы моей души. Я понимаю, что проис‑ходит с Вами. И я опасаюсь за Вас и рассчитываю на Ваше мужество.
Думая над создавшейся ситуацией, я прихожу к выводу, что Филофей, находясь на орбите, не может оставаться в стороне от того, что происходит на Земле. Если Вы не против, следовало бы найти способ в срочном порядке связаться с ним; технически это чрезвычайно сложно, но я попытался бы сделать это через своих друзей в телекомпаниях и космических институтах. Как Вы относитесь к этому? Если Вы согласны, дайте мне знать, и я сообщу Вам, насколько реальна подобная попытка.
И наконец, самое, с моей точки зрения, главное. Зачем нужна связь с Филофеем, ведь не для того же, чтобы только увидеть его на экране и поприветствовать?! Мне представляется, что он должен ответить, и я не сомневаюсь, что такой ответ у него имеется, — каким путем он выявил тавро Кассандры и каковы доказательства того, что эта мета есть выражение негативного отношения эмбриона к будущей жизни, а не что‑либо другое. Из его послания папе римскому это не совсем ясно. Наверное, и Вы обратили внимание на определенную в этом смысле недо‑сказанность. Думаю, что и другие, особенно ученые‑биологи, могут поставить перед ним этот вопрос. Так вот, мне представляется важным, чтобы Филофей объяснил то, что осталось неясным, ответил на вопросы.
Предоставьте мне возможность организовать связь с Филофеем. Вы же, не мне Вас учить, срочно готовьте необходимую философскую аргументацию.
Нам придется столкнуться с последствиями того, что учинил в умах улицы Оливер Ордок. Но такова судьба. И мы должны победить. Ради той же улицы!
Ваш Энтони Юнгер.
P.S. Если потребуются мои координаты — номера домашнего факса, телефона, адрес, — они на этих листах. Служебные — не нужны, там я больше не появлюсь…»

Глава девятая

Было уже полпятого утра. Роберт Борк молча сидел над лежащими на письменном столе факсами. Джесси тоже была здесь, она тоже прочла их.
— Боже мой, что творится, что творится! — повторяла она уже в который раз.
— Ты бы прилегла, — посоветовал ей муж.
— Если ты хочешь остаться один, я сейчас уйду. Но вряд ли я засну. Мне не по себе. Я понимала — все это очень серьезно, но не представляла себе, что все в такой степени ослож‑нится. Не знаю, что и сказать.
— Да, Джесси. Энтони Юнгер прав. Абсолютно прав, — задумчиво отозвался Борк. — Он послан нам самой судьбой. И его подход — это уже подход нового поколения. Иное мировосп‑риятие. И умение действовать. Сразу чувствуется. Сам бы я, кроме статьи — а она получилась огромная, не знаю, на целую полосу, — сам я вряд ли стал бы что‑нибудь еще предпринимать. Мы с тобой наглухо закрылись в доме. Но полностью изолироваться от происходящего невоз‑можно. То, что Ордок спровоцировал…
— Лучше сказать — с цепи спустил!
— Да, с цепи спустил. Эта сила, которую он с цепи спустил, — страшная сила. И Ордок сознательно натравливает массы на Филофея и на меня.
— А ты уверен, что один сможешь переубедить стольких, уже настроенных против?
— Я не отступлю. Буду доказывать. Но как обернется, трудно сказать. Открытие феномена кассандро‑эмбриона наносит сокрушительный удар по устоявшимся представлениям, по сущест‑вующему образу жизни, по сложившемуся стереотипу мышления. Признать эсхатологическую реакцию кассандро‑эмбрионов значит подвергнуть сомнению все от и до, и прежде всего поли‑тические, социальные устроения, моральные устои. Ясно, что такая ломка всех стереотипов не устраивает никого, начиная от зачавшей женщины и кончая таким типом, как Ордок. Оттого и сопротивление, переходящее в агрессию.
— Но ведь они видят агрессора в самом Филофее!
— Да, они видят в нем агрессора. Для меня он пророк, для других — сатана. Возникла дилемма: или мы будем жить по‑прежнему, в обстановке всеобщего самообмана, жить так, как жили всегда, или сумеем, осмыслив причины увеличения количества кассандро‑эмбрионов, пре‑дупредить неизбежный апокалиптический обвал. Вот какой выбор стоит перед человечеством.
— Филофей сам пишет, что его открытие столь же неожиданное для людей, как если бы на небе появилось второе солнце. Но ведь это второе солнце может разрушить вековой уклад жизни! К тому же ваши противники обвиняют Филофея и в том, что его эксперименты есть нарушение прав человека. Куда больше?! Что ты на это скажешь?
— Нет, это не нарушение прав человека! На мой взгляд, нет. Я об этом пишу. Можешь прочесть. Знать о тавре Кассандры — наш долг, долг общества и долг личности, прежде всего долг зачавшей женщины, она сама должна быть заинтересована, если на то пошло, проверить, не посылает ли зародыш из ее чрева эсхатологические сигналы. Статистические данные, касающие‑ся кассандро‑эмбрионов, со временем станут одним из самых приоритетных социологических показателей, по которым будут судить о состоянии и развитии общества.
— Я с тобой, Роберт, допустим, согласна. Но если другие не захотят всего этого принимать? Если ты никого не убедишь?
— Многое будет зависеть от обстоятельств, от общей обстановки. Энтони Юнгер совершен‑но прав, да, надо подключить самого Филофея. Главный его козырь — данные научных наблю‑дений, с помощью которых был установлен эсхатологический характер реакции кассандро‑эмбрионов. Нужно, чтобы он эти данные обнародовал. И все вместе взятое, от биологических факторов до философских выводов из них, нужно публично изложить еще раз, скажем, на пресс‑конференции. И важно, чтобы сам Филофей был в прямом эфире! Если Юнгер сумеет осущест‑вить свою идею, будет здорово. Я целиком — за. Сейчас пошлю ему факс, а дальше посмотрим, поживем — увидим…
Они замолчали, оба в халатах, взлохмаченные, осунувшиеся за ночь и как бы не принадле‑жащие самим себе — впервые им в жизни выпала ночь нескончаемой тревоги, обнажившей за пределами их обычных забот нечто грозное, что надвигалось на них. Так расширяется Вселенная через боль и страдания.
Было уже светло за окнами, наступало утро.
День обещал быть, как и минувший, ясным, по‑осеннему хрупким и ярким. Слышались отдаленные голоса птиц — опять собирались спозаранку отлетающие стаи. Роберт Борк представил себе, как они кружат в небе под лесным взгорьем, над гольф‑полями и как они тронутся в дальний путь, полетят берегом океана, над бурлящей внизу белой каймой прибоя; хотелось вместе с ними двинуться, улететь отсюда, но предстояло продолжать то, что оберну‑лось вдруг непреложным делом жизни.
О том, что мир не оставил их, не забыл и не собирался забывать, с наступлением утра стало ясно. А началось все с того, что поступил факс от дочери из Чикаго. Эрика писала в недоумении и тревоге: «Всю ночь не могла дозвониться. Ваши телефоны отключены, факс занят. Папа, что происходит? К чему ты все это затеял? Чикаго бурлит. Все против. Мы с Джоном в шоке. Умоляю: остановись. Мама, куда ты смотришь?!» Джесси, естественно, сильно нервничает:
— Что делать, Роберт? Ты — отец. Дочь разволновалась, а она беременна. Зять тоже не в восторге. Я понимаю Джона: он член директорского совета, ему придется там выбрать линию поведения. Мы не можем не думать об этом.
— Правильно, все правильно, — вынужден был соглашаться Борк. — Но что я могу сказать в данной ситуации? Дело не исчерпывается семейным кругом. Если бы так!.. Успокойся, Джес‑си. Я напишу Эрике, позвоню, постараюсь объяснить, постараюсь успокоить. А потом молодые тоже ведь должны думать своей головой. Разумеется, для них, особенно для Джона, процветание компании прежде всего. Но жизнь за пределами автокомпании тоже существует, и ее проблемы не менее важны для всех и каждого. Ничего не имею против — хорошая пара, счастливы. Но сама понимаешь, эгоизм, социальный, кстати, должен иметь какие‑то пределы.
— Ой, Роберт, тебе бы только лекции читать. Ладно, не забудь, когда освободишься, отправь Эрике факс, — с этими словами Джесси засобиралась, накидывая на плечи шерстяную кофточку. Вняла‑таки совету Юнгера, отправилась пораньше вывесить объявление — просьбу к возможным посетителям не беспокоить и свои извинения в этой связи. Она уходила в сопровож‑дении патлатой кошки, которую они дома считали кошко‑собакой, поскольку это домашнее животное, будучи кошкой, умело быть, если не совсем, то почти собакой. Так по крайней мере угодно было думать хозяевам.
Когда Джесси уходила, хлопая дверьми, на ходу причесываясь и что‑то говоря бегущей рядом кошко‑собаке, Роберт Борк сел за факс передать законченную за ночь статью в «Трибюн», чтобы к приходу сотрудников редакции материал лежал у них на столах и с ходу был запущен в работу. То, что статья будет экстренно напечатана, у него не было сомнений; он сделал даже требовательную приписку, что текст может быть напечатан только в том виде, как предлагает автор, что никакие изменения недопустимы. Сомневаться в том, что статью напечатают, не приходилось по той простой причине, что у «Трибюн» иного выхода и не оставалось. Отважив‑шись на публикацию космического послания Филофея, газета не могла поступиться позицией — помимо всего прочего, она должна была сохранить свое лицо. Это был случай в своем роде беспрецедентный, когда газета могла сказать себе только так — быть или не быть…
Но о том, что могло последовать затем, тоже гадать не приходилось. Схватка вокруг газеты, вокруг Филофея и теперь уже вокруг его, Борка, имени обещала быть с первых же утренних часов жестокой и беспощадной. Если называть вещи своими именами, то предстояла борьба именно не на жизнь, а на смерть…
Четко отбивая каждую операцию сигнальным звонком, телефакс глотал предлагаемый ему текст страницу за страницей. И хорошо, что успел пропустить. Минуту спустя Роберт Борк уловил, что на улице происходит что‑то неладное: в дом вбежала их кошка, вся такая взъерошен‑ная, точно ей повстречался вдруг во дворе ненавистный ей приблудный пес, что служило порой причиной долгого ее раздражения. Но вслед за этим Борк увидел через стекло, как нервно бежит по террасе в дом Джесси, сжимая в руках ворох каких‑то бумаг и картон. Она ворвалась вне себя, бледная и задыхающаяся. Можно было подумать, что ее душили на улице, и вот она вырвалась из рук.
— Что случилось, что с тобой? — невольно подался к ней муж.
— Роберт! Это страшно, это невероятно! Выхожу, а какие‑то негодяи, они там, за углом, поставили машины и сами стоят там… вот смотри, что они понаклеили!
Джесси швырнула на стол вместе с газетами то, что она содрала со стены и принесла с собой с улицы, — хамские, оскорбительные надписи, наспех намалеванные красками. Глянув на них, Борк и сам остолбенел. «Нам стыдно, что Борк живет на нашей улице!» — должно быть, кто‑то из соседей писал. И еще: «Женоненавистник, чревокопатель Борк, вон из нашего Ньюбери!», «Феминистки Ньюбери презирают Борка!» Другие еще круче: «Борк — подлец!», «Борк — агент КГБ!», «Борку пулю в лоб!», «Не попадайся мне на углу, старик, придушу! — Эмбрион по фамилии Кассандровый».
— Стало быть, решили начать с утра пораньше! — пробормотал Борк в замешательстве.
— С утра! Как видишь, с утра! А что будет дальше, Роберт?! Что же будет? Это же уму непостижимо!
Роберт Борк зашагал по комнате, стискивая руки за спиной так, что становилось больно.
— Нам следует быть готовыми ко всему, — жестко сказал он жене, стараясь не сорваться на крик. И это было очень трудно — сдерживаться, когда вскипала кровь. — Раз уж такое началось, надо ждать худшего. Все это могло иметь более цивилизованные формы, если бы не вчерашний митинг. Ордок сдернул узду с событий, черт его подери!
— Если бы ты видел! — кивнула Джесси на улицу. — С каким хамским видом стоят они на углу. Какие‑то типы. Покуривают возле своих машин. Я стала сдирать со стены эти гадости, а они мне свистят, хохочут.
— Какие они с виду? Местные?
— Откуда мне знать. В джинсах, в куртках, как обычно. По‑моему, среди них и женщины.
— Ну, ясно, — пробормотал Борк, хотя ничего ясного не было.
— В полицию надо обратиться, Роберт. Звони в полицию. Пусть принимают меры.
— Не спеши, успеем позвонить. Надо подождать. Если что, тогда — конечно.
— Да ведь это последняя степень падения! Это за пределами мыслимого! А ты — подож‑дать! — Джесси опустилась на стул и снова зарыдала.
— Джесси, милая, дорогая моя! Ну что ты так, ну возьми себя в руки! — склонившись к ней, беспомощно бормотал Борк, а она уже не могла говорить и только всхлипывала:
— Если бы ты знал! Если бы ты знал!
— Я принесу тебе успокоительное. Я сейчас, Джесси, перестань. Я сейчас!
Он бросился к ней в спальню за каплями, наткнулся на дверь, ударился о ее край и в этот момент заметил в углу валявшийся на полу скомканный кусок бумаги. Он понял, что это Джесси швырнула на ходу какой‑то из листков. Что же там было такое, что она, даже будучи в полубезу‑мье, откинула его прочь, чтобы муж не видел? Он прочел и понял. Дурно стало. «Борк, подставь задницу Филофею, а то у него бабы‑то нет в космосе!» И соответствующий тому рисунок. И подпись: «Привет. Кассандро‑эмбрион».
Он не помнил, как вышел во внутренний дворик, в свой каменный сад. И хотя призывал себя не поддаваться моральному террору, настраивал себя на то, что нужно прощать людям, не ведающим, что творят они сослепу и по убожеству ума, убеждал себя, что ему надлежит быть выше всей этой низости, легче не становилось. Вот и случилось: там, где посещали его, бывало, высокие думы и виделись внутреннему взору очертания вечности, не поддающиеся объяснению словом, и что пытался он выразить, вычерчивая на песке некие таинственные знаки, над которы‑ми жена посмеивалась, теперь пришлось ему сидеть, по‑скотски униженному и оскорбленному. Не ирония ли, не издевка ли это судьбы за элитарность и непростительное для его возраста прекраснодушие? Как малоопытен он оказался, как плохо знал, сколь жесток и мстителен мир. Вот и вкусил похабщины на склоне лет.
Солнце, появившееся над горизонтом, казалось пустым, ненужным. Не хотелось ничего ни видеть, ни слышать.
Он машинально развернул газету, которую почему‑то держал в руках, когда выходил из дому. Это была местная ньюберийская газетка, экстренный выпуск. И опять он убедился, что быть ему волком в облаве. На первой полосе под большим аншлагом был помещен отчет с пресс‑конференции Оливера Ордока, которую тот провел по завершении предвыборного митинга. Материал был получен от Ассошиэйтед Пресс. Фотография Ордока, и не одна, круп‑ным планом — Ордок, яростно жестикулирующий на трибуне. И через всю полосу его слова: «Большевистская чистка генофонда — не пройдет!» Вот он куда швырнул копье: поскольку Филофей русский — то, значит, большевик. Абсурдно, но эффектно! Теперь понятно, почему в одном из листков Борка называли агентом КГБ. Все шло из одного загаженного источника. Ни говорить, ни думать об этом не хотелось. Угнетающая пустынность души.
Он обернулся, когда рядом раздался голос жены. Опухшая от слез, Джесси пыталась взять себя в руки.
— Вот только что срочный факс пришел от Энтони, — сказала она, присаживаясь рядом.
«Мистер Борк, — писал Энтони Юнгер. — Нам надо срочно поговорить по телефону. Пожалуйста, включитесь, отзовитесь. Речь пойдет о космическом телемосте. Если удастся его наладить, мы раскроем людям глаза. Надо обсудить, сможем ли мы установить технику у вас дома. Мистер Борк, кругом на нас наступают, но не падайте духом. Я буду звонить через 10 минут. Ваш Энтони Юнгер».
— Это уже дело. Энтони действует! — оживился Борк. — И вообще надо включить теле‑фоны, Джесси. Пусть звонят, никуда мы не денемся от звонков. Не сидеть же, отгородившись от мира!
— Пожалуй, ты прав. И вот еще одно послание следом пришло, — сказала Джесси. Это был факс от ректора университета. Тот писал: «Мистер Борк, в ваших интересах очень прошу, не приезжайте в университет читать лекции».
— Все понятно, — проговорил Борк. — Пошли к телефону.
Звонок Энтони Юнгера был светлым лучом в то страшное утро:
— Мистер Борк, рад вас слышать. Факс хорошо, но слышать голос лучше.
— Ну, еще бы! Конечно! — отозвался Борк как можно более уверенным тоном. — И супруга моя, Джесси, приветствует тебя, Энтони.
— Очень хорошо. Спасибо ей. Думаю, что мы все увидимся сегодня. Очень нужно было бы.
— Слово за тобой, Энтони, предлагай. Твои ночные факсы спасли нас от заточения в башне из слоновой кости. Позволь посмеяться хотя бы над собой. Ну а как дальше? Надеюсь, что есть какие‑то перспективы?
— Есть целая программа действий. Но прежде всего я хочу сказать вам, чтобы вы знали, мистер Борк, ваша статья, которую получила редакция, возможно, уже передается в космос Филофею, я это уточню через несколько минут. И делается это не только для того, чтобы позна‑комить Филофея с его первым земным, назову Вас так, — партнером по космогенетике. Так вот, возможно, Филофей уже знакомится с вашим текстом. Мы хотим организовать телемост и провести пресс‑конференцию, в которой будут участвовать Филофей и вы.
— Энтони, дорогой, это захватывающе по замыслу. Но не представляю, как все это можно устроить. Да еще за такое короткое время.
— Не волнуйтесь, мистер Борк! Я не один. У меня верные друзья, большие связи, «Три‑бюн» целиком на нашей стороне, и она действует, если хотите, ради своего выживания. Но самое главное — все ретрансляторы телемоста заинтересованы в этой акции как в мировом шоу и, мало того, уже подсчитывают свои неожиданные и немалые прибыли от катающихся на льду. И поэтому работают вовсю.
— То есть? Кто катается на льду?
— Извините. Наверное, дурацкое сравнение. Да, мы на скользком льду. Но не будем сейчас об этом. Извините, я останавливаю себя. Времени в обрез. Я продолжу разговор из машины. Мы едем к вам, в Ньюбери. Нас четверо, я и трое ребят, отличных настройщиков космической связи из НАСА. Итак, нас четверо, на двух машинах. Одна машина — джип‑фургон с техническим оборудованием. Все остальное объясню по пути. Мы рассчитываем быть у вас в Ньюбери минут через сорок, а то и раньше. Насколько я разобрался по карте, ваш дом в полумиле от супермарке‑та «Конферанс», не так ли?
— Да, точно, в трех кварталах.
— О'кей! Стало быть, мы выезжаем. Итак, только не смейтесь, я — начальник штаба операции, Филофей — маршал космоса, а вы…
— Я подполковник при Джесси, — нашелся Борк.
— Одну минутку, Энтони. Я понимаю, времени мало, но ты молодой человек и вообще, так что имей в виду, расходы по космической связи с моим домом я беру на себя.
— Поздно, мистер Борк. Заинтересованные телекомпании все финансируют сами. У них свои виды. Не волнуйтесь. Впрочем, я тоже кое‑что могу. Отец мой был известным адвокатом, так что… Не думайте об этой стороне дела. Думайте о кассандро‑эмбрионах, о Филофее.
— Об Ордоке, — добавил Борк.
— В первую очередь. Он тоже разворачивает боевые действия. Об этом — в пути. Да, мистер Борк, извините, но я не рекомендовал бы вам выходить за пределы дома и вашей жене тоже. Даже в супермаркет. Воздержитесь. Не надо сегодня. Мы все привезем с собой. Выезжаем.
Вскоре он позвонил с дороги. И этот небольшой промежуток времени между звонками показался супругам Боркам бесконечным, как после посадки на поезд с вещами, когда все, что было до того, осталось позади, как бы исчезло за горизонтом, а поезд не трогается. Они вдруг поняли, что их жизнь обрела иной темп — жесткий, измеряемый минутами от события до собы‑тия, и что наступает решающий момент их судьбы. Не какой‑то загадочной, неопределенной участи, а той, что складывалась из побуждений и действий вплотную приблизившихся к ним враждебных сил.
— Мы уже выезжаем на автобан, — сообщал Энтони Юнгер. — Движение нормальное, пробок не вижу, должны прибыть вовремя, а пока поговорим о делах.
— Я слушаю, Энтони, мне хотелось бы знать, что происходит. Мы с Джесси несколько самоизолировались, ты знаешь, даже телевизор и радио не включаем.
— Мистер Борк, не буду преуменьшать, положение очень серьезное. Вы должны знать, что везде, во всех странах, картина одинакова — массовое неприятие.
— Мм‑да, — пробормотал в трубку Борк. — Энтони, насколько я понимаю, люди не в состоянии воспринять кассандро‑эмбрионов как объективно существующую реальность. Да, конечно, это тяжелый психологический удар, возникает необходимость пересмотра всех жизненных основ. Так лучше отвергнуть, лучше затоптать змею сомнения..
— Вот именно, — отозвался Энтони. — Я бы сравнил это с тем, как если бы в конструкции моста, к примеру такого, как в Сан‑Франциско над заливом, были обнаружены дефекты, но еще можно было бы ездить. Так зачем об этом думать? Скорей, скорей, побольше перевезти груза, а другие пусть думают потом, как быть с мостом. Но я хотел бы обратить ваше внимание, мистер Борк, пока у нас еще есть немного времени в пути — за рулем один из операторов, и я могу спокойно говорить с вами, — ну так вот, обратить ваше внимание на прелюбопытные вещи, а вы уж делайте выводы. Я перелистал газеты, слушал радио, телевидение и обнаружил две негатив‑но‑воинственные тенденции в отношении к открытию Филофея. Очень сильно задеты национа‑листические самомнения. В Израиле это воспринято как попытка извести таким образом генофонд израильтян. Брошен клич найти щит против зондаж‑лучей, изобрести нейтрализатор филофеевского облучения. В России мощное движение протеста вылилось в демонстрации с требованием немедленно вернуть Филофея из космоса, никакой он, мол, не монах, и, главное, — хватит нам одной перестройки, хватит гайдаровских реформ, не допустим генетической пере‑стройки русского народа. Филофей — это Горбачев в космосе! Он служит Америке! Он хочет поставить Россию на колени! Вот куда пошли страсти.
— Ну, это совсем печально, очень тяжко слышать, мне просто больно стало. Как же быть? — заволновался Роберт Борк.
— Но вы послушайте дальше. В Китае увидели опасность совсем в другом — в том, что это способ обесценить значимость их демографического превосходства. Там лозунг — не допустим демографической культивации! А в Индии брошен призыв замазывать тавро Кассандры ритуаль‑ным пятном.
— Ой‑ой‑ой, — поражался Борк, — что творится, Энтони!
— Но меня больше поражает другое, мистер Борк, вот интересно, что вы скажете на это. В Гамбурге с истеричным протестом выступили проститутки и сутенеры, знаменитые, припорто‑вые. В Сицилии мафиози организовали, можно сказать, всенародный поход по набережной Палермо. В Латинской Америке многочисленные протесты стихийного характера, особенно в районах подпольных наркоплантаций. Даже порноиндустрия не осталась в стороне — тоже протестует. Да, террористические организации, всевозможные революционеры — все яростно против. Будь Филофей в пределах досягаемости, они бы его… Кстати, военные круги в разных странах тоже очень недовольны. И что не совсем понятно — продюсеры кинобоевиков подняли голос.
— Ну, видишь ли, Энтони, — отозвался Роберт Борк, — я склонен полагать, что тут дает себя знать корпоративно‑профессиональная стайность. Любая стая хочет жить и умножаться. Я бы так сказал. А тавро Кассандры на их пути — великая помеха, в перспективе им грозит остать‑ся невостребованными — в обществе ослабеет потребность во многих из этих групп. И вот срабатывает инстинкт самосохранения, стая улавливает неблагоприятную ситуацию. И я их понимаю. Алло, алло, Энтони, что‑то плохо стало слышно.
— Я прекрасно слышу вас, продолжайте, это очень интересный подход.
— Так вот. Да, слышимость наладилась. Так вот, я продолжу. Если под влиянием филофе‑евских открытий изменится менталитет человечества, если род людской будет по‑иному смотреть на себя, постоянно прислушиваясь к сигналам эмбрионов, то предрасположенность к негативной самореализации индивида может заметно уменьшиться. И вряд ли кого тогда потя‑нет заниматься сутенерством — в обществе, где не будет на то спроса, как не будет прежнего широкого набора проституток, и не только гамбургских. И мафии — то же самое, бандитизм, преступность — все взаимосвязано. И если в результате превентивных усилий поколений, для которых тавро Кассандры будет не позором, а предупреждением и, главное, — стимулом постоянного самосовершенствования людей, исчезнет генетическая предрасположенность к негативной самореализации индивида, то оправдан и переживаемый кризис. Невольно задаешься вопросом…
— Мистер Борк, не хотели бы вы высказать эти мысли во время космического телемоста?
— А почему бы и нет? Вопрос в другом: захотят ли меня слушать и услышать? Ведь протестующие, которых ты упоминал, боятся пасть в собственных глазах, боятся лишиться стабильности. Ведь в дальнейшем должны произойти коренные изменения в мышлении, которое станет отторгать все порочное, гибельное в бытии, то, чего инстинктивно так опасаются кассандро‑эмбрионы. Причем преображение самосознания произойдет не в связи с благими моральными пожеланиями, это будет единственным реальным условием выживания и прогресса. В данный момент все это невозможно даже представить себе.
— Кстати, мистер Борк, уже много информации о протестах различных религиозных общин.
— Это и понятно. Тавро Кассандры по природе своей касается всех и вся в одинаковой степени. Реакция кассандро‑эмбриона в этом смысле универсальна. Силам же, эксплуатирую‑щим разделенность человечества на группы, блоки, течения, на своих и чужих и духовно парази‑тирующим на этой разделенности и противопоставленности, кассандро‑эмбрионы совсем ни к чему. Они для них помеха, смута, общая, а не сектантская проблема. Такие силы будут всячески порочить Филофея и его открытие на всех языках и наречиях. Тут для меня ничего удивитель‑ного…
— Я с вами и в этом согласен, мистер Борк, мне этот разговор многое еще больше прояс‑нил. Но извините, вынужден прерваться на минутку. Меня срочно по кодовому телефону. Нет, нет, вы не кладите трубку. Я сейчас узнаю, в чем дело, и мы продолжим. (Алло, алло. Какие новости? Да? Вон оно что! Это не совсем хорошо. Есть. Все понятно. Будем действовать.) Мистер Борк, извините, пожалуйста. Как говорится, по имеющимся сведениям, ситуация продолжает усложняться. Я попросил бы вас позвонить в местную полицию, предупредить, что к вашему дому от стоянки у супермаркета направляется сейчас большая группа демонстрантов. Ясное дело, будут протестовать, шуметь под вашими окнами.
— Хорошо, Энтони, я сейчас позвоню в полицию. Жена давно уже предлагала это сделать, да я как‑то не торопился. Нам уже с раннего утра клеили на стены разные листки. Джесси сейчас сама пойдет звонить полицейским.
— Да, мистер Борк, эта мера предосторожности будет не лишней. Тем более мне сказали только что, что «Трибюн» с вашей статьей уже выкинута читателям. Экстренный выпуск.
— Вот как?! — нервно воскликнул Роберт Борк. — Стало быть, газетчики времени не теряли.
— Естественно. Вы крупнейший футуролог, и ваше слово сейчас на вес золота. Конечно, вокруг статьи закипят сейчас такие страсти! Это первый пушечный выстрел из осажденной крепости. Но это и единственный выстрел по Ордоку. Не скрою, меня это сильно огорчает. Думаю, что люди, разделяющие вашу позицию, есть и что их немало. Нестандартно мыслящие интеллектуалы не могут не задуматься над феноменом кассандро‑эмбрионов. Ведь это поворот‑ный пункт нашего самопостижения. Когда такое бывало в истории?! И казалось бы, все, кто ухватывает смысл этого явления, должны бы запеть весенними птицами на ветвях. Но — и я больше чем уверен в этом — к сожалению, подавляющее большинство интеллектуалов не посмеют встать против течения, сшибающего с ног. И в этом — весь он, элитарный субъект, против толпы — нет, не поднимет голоса, за углом перестоит. А тем временем Ордок бегает с факелом, буквально запалил мировой пожар в умах и в душах, успел подчинить себе и поднять плебс. Все вокруг кликом кличут. Всем не терпится действовать, сбиваться в толпы. Если уж проститутки вышли организованно на митинг, то что говорить об остальных?!
— Энтони, извини, я перебью, хочу сказать к слову, как старший по возрасту. Ты еще совсем молод, и, когда ты говоришь о проститутках, тебе смешновато, я понимаю. А мне это представляется очень печальным. Конечно, они во все времена вели себя соответственно своему занятию, но такого, чтобы проститутки публично выходили ватагой на митинг протеста, такого, прости меня, я не слыхивал. Несмотря на профессиональный цинизм и самоуверенность, свойст‑венную им, пришлось бедным проституткам и тут ощутить свою зависимость от жизненных обстоятельств. А ведь знак Кассандры — это плач по таким вот загубленным в генетических чащах цветам.
— Их подбили на выступление сутенеры от политики, как подбили они и других. Думаю, что сейчас и сам Ордок не в состоянии контролировать джинна, которого он выпустил из бутылки. Зачем далеко ходить за примерами. Вот я смотрю, что происходит на дороге. Смотрю и догадываюсь, что многие машины, обгоняя нас, мчатся именно к вам, в Ньюбери. И почти все в машинах, как и я, кстати, что‑то кричат в телефоны. Выражение лиц не обещает ничего хоро‑шего. В каждой машине народу битком. Мне сказали, что собираться они будут на стоянке у супермаркета.
— Ну да, Энтони, там очень удобное место для сборищ такого рода.
— Но если бы только там! Извините, меня опять отвлекают. (Алло, я слушаю, да, я Энтони Юнгер. Слушаю. Ясно. Да, да, говори, я слушаю. Я так и полагал. Хорошо. Держи меня постоян‑но в курсе. Понятно. О'кей!) Мистер Борк, вот только что сообщили — в Нью‑Йорке на улицах толпы демонстрантов. Особенно большое скопление народа перед зданием ООН. Полиция едва сдерживает. Демонстранты требуют санкции на удаление Филофея из космоса. Это уже между‑народная акция. Что характерно, впереди идут зачавшие женщины, отмеченные в последние дни тавром Кассандры. Они с подкрашенными лбами и с плакатами: «Смотрите, нас клеймили тавром Кассандры. Спасите нас!» И многие мужчины и женщины, в знак солидарности, тоже идут с перечеркнутыми крест‑накрест лбами. Вот такая ситуация.
— Да, Энтони, хорошего мало, что и говорить.
— Обсудим при встрече. Скоро будем. Главное, мистер Борк, установить аппаратуру, выйти на связь с Филофеем и тогда вместе подумать.
— Жду, Энтони. Я уже слышу возле дома какие‑то голоса. Джесси побежала закрывать гараж. Вижу в окно. Какие‑то типы кидают камни в бассейн — хулиганят. Надеюсь, полиция сейчас прибудет. Жду. Да, извини, Энтони, а сколько времени потребуется для налаживания связи с Филофеем?
— Ребята говорят, около часа, ну, может, чуть побольше. Там видно будет. Тогда вы сумеете поговорить с Филофеем, так сказать, с глазу на глаз. Мне сообщили, что он уже получил по факсу оттиск вашей статьи. Нужно будет договориться о стратегии и тактике, как провести пресс‑конференцию. Ну, по приезде еще поговорим. Мы скоро, ждите!
Шум на улице нарастал. В окно было видно, как спешили выходившие из машин и те, что шли пешком от автостоянки у супермаркета. Собравшиеся стояли у ограды под деревьями, о чем‑то оживленно переговариваясь, намалеванные краской плакаты и призывы уже держали на виду. Все — на одну тему, с открытыми угрозами: «Борк — тебе нет пощады!», «Задавим в берлоге монстра лжеучения!», «Выжечь на лбу профессора тавро Кассандры!», «Кто попирает права человека, тот сам их лишится!», «Мы не обязаны терпеть террориста от науки!», «Борк — подручный сатаны!», «Филофея и Борка — на одну перекладину!» и еще и еще…
И лихорадочно думалось Борку — кто они, эти люди? Почему и зачем они разом явились сюда? Никогда не виделись, не знались, не подозревали о существовании друг друга. И вот пробил час — и сошлись. И теперь они гудят на улице в ожидании какого‑то действа — белые, черные, мужчины и женщины, молодые и старые, приехавшие кто с громкоговорителем, кто с фотои киноаппаратурой, многие с радиотелефонами, по которым они живо переговаривались с кем‑то, находившимся в другом месте. И как странно, невероятно было убеждаться в том, что это именно та сила, о которой прежде он судил по историческим исследованиям и теоретичес‑ким статьям, которую видел отображенной на живописных полотнах, в театральных постановках и киносюжетах, авторы которых пытались обрисовать толпу и понять, чем объясняется непред‑сказуемость ее поведения.
И вот они здесь, те, что явились толпой. Они вплотную стоят вдоль ограды, из окон видны их лица. Чего они хотят добиться, чего жаждут? Какого исхода? Их руки незримо обжигает факел — эстафета от Варфоломеевской ночи, их ноги натыкаются на окровавленные булыжники римских бунтов, над головами — надсадный гул громадного осиного роя, ищущего выхода в излиянии яда. Вина ли их в том, беда ли или некая чумная сверхсила согнала их сюда в наказа‑ние? Как быть, что сказать им, совсем недавно еще потрясавшим на площадях само небо крика‑ми восторга и преданности из сотен тысяч глоток при виде неотразимого фюрера, кидавшимся по мановению его руки по колено в крови и на запад, и на восток, и на юг, и на север; что сказать им, совсем недавно еще топтавшим друг друга в смертодавке перед гробом Сталина, чтобы только ухватить краем глаза облик обожаемого до мочеиспускания и тотчас изойти вместе с ним в иные миры, удаляясь в черном полете над континентом расстрелов и казней; что сказать им, вчера еще бежавшим ревущей ночной толпой по тегеранскому летному полю навстречу взлета‑ющему авиалайнеру иранского шахиншаха, спасающегося от расправы и едва успевшего пронестись над головами пытавшихся ухватиться за шасси? Еще долго бежала обезумевшая толпа по взлетному полю, и мигали, удаляясь в выси, огни самолета, и стояли в небе не подвлас‑тные людям звезды, и бесновались эти люди, сжигаемые жаждой несостоявшейся мести, взывая к Аллаху вернуть тот самолет немедленно назад…
И вот толпа здесь, на новом перепутье, у ворот его дома…
Он стоял у окна, рядом стояла Джесси. Их разговор чем‑то напоминал плавание в безвоз‑душном пространстве:
— Слушай, Роберт, они не шутят.
— Совсем даже нет.
— Что же делать?
— Думаю, что мне надо появиться, я должен выйти к ним.
— Да ты что, Роберт?! Ты в своем уме?
— Вполне. Они должны понять, что я не прячусь от них. Я хочу, чтобы они знали: бунт не может остановить генетическую деградацию, наоборот, насилие лишь ускорит приближение апокалиптического финала. Я хочу сказать им, что тавро Кассандры — это вызов, брошенный нам судьбой. Каждый сигнал кассандро‑эмбриона касается всех нас. И если мы это поймем, то есть выход, есть шанс. Надо оглянуться, чтобы увидеть, что впереди.
— Замечательно, но прежде подумай, Роберт, кому ты все это собираешься объяснить. Это же не университетская лекция. Кто тебя будет слушать? Они не для этого сюда пришли!
— У меня нет другого выхода.
— То есть как? Ты же сам говоришь, что сейчас Энтони наладит связь с космосом, ты увидишь Филофея и сможешь все обсудить с ним, а вечером вы вместе с Филофеем проведете пресс‑конференцию, изложите свое понимание проблемы. И люди, я надеюсь, поймут, наконец, что вы им блага желаете, а не зла.
— Пока я тебя слушаю, я соглашаюсь с тобой, Джесси, но только пока слушаю. Ведь эти люди, стоящие тут, не будут ждать пресс‑конференции. Им нужна немедленная разрядка, они жаждут действий. Смотри сама, видишь, они все прибывают и прибывают, и чем больше их собирается, тем они становятся агрессивней. Пока не поздно, я должен открыто поговорить с ними.
— Не знаю, Роберт. Ты рискуешь.
— Что значит — рискую? Я должен объяснить им, что я думаю об открытии Филофея.
— Ты уже объяснил это в своей статье.
— Этого мало. Или вообще ничто. Эти люди не читают статей.
— Роберт, смотри, что они делают, — они жгут твои портреты!
— Мои портреты? Я что, политический лидер?
— Смотри! Это увеличенные ксероксы с твоей фотографии.
— Что я могу сказать? Жалко, сжигают бумагу.
— Но где же полиция?
— А при чем тут полиция? Полиция прибыла. Вон трое стоят сбоку от въезда. Ты разве не заметила их?
— Всего трое? Что же они молчат?
— А что они могут? Кому‑то нравится жечь чьи‑то портреты. Вот и все.
— Сколько раз видела подобное по телевизору. И вот в натуре. Как в Индии какой‑то. В точности, как там! Ой, поскорее бы уж Энтони приехал! Как ты думаешь, почему их нет?
— Не знаю. В это время пробки бывают. Сама знаешь.
Они замолчали. Не хотелось ни сидеть, ни стоять, ни говорить, ни молчать.
А в это время толпа, загудев, задвигавшись, стала скандировать, как по команде: «Борка к ответу! Борка к ответу!» Крик нарастал, наливался злобой. Становилось невмоготу. Люди требовали, чтобы Роберт Борк к ним вышел. Откуда‑то появилась группа женщин с накрашенными лбами. Они принялись кричать, размахивая свежими номерами «Трибюн„: „Áîðê ïîäëåö! Áîðêó âûæå÷ü òàâðî Êàññàíä‑ðû! Çà òàâðî Êàññàíäðû — áèòü! Áîðê — ïîäëåö!“ Äðóãàÿ ãðóïïà îðàëà: «Îðäîê ïðàâ! Îðäîê ïðàâ!“ Îáñòàíîâêà íàêàëÿëàñü, òîëïà áûëà ôàíàòè÷íî âîçáóæäåíà. Ïîëèöåéñêèå, âçûâàâøèå ê ïîðÿäêó, îêàçàëèñü ñîâåðøåííî áåñïîìîùíûìè. Îäèí èç íèõ, ñ òðóäîì âûáðàâøèñü èç òîëïû, êóäà‑òî çâîíèë èç ìàøèíû, âîçìîæíî, ïðîñèë ïîäìîãè.
Çàïîëîíèâ ñîáîé âñå îêðóæàþùåå ïðîñòðàíñòâî, òîëïà íåîòâðàòèìî ïðèäâèãàëàñü ê äîìó. Îò íàïîðà òåë ëîìàëèñü ñêàìåéêè, âàëèëèñü íàçåìü ôîíàðè íà àëëåå. È îðàëè ãëîòêè, è ñòîÿë íåñóñâåòíûé âîïëü.
Óâèäåâ, ÷òî ìóæ íàäåâàåò ïèäæàê, Äæåññè âñêðè÷àëà:
— Êóäà òû? Íå ñìåé!
Íî îí îòòîëêíóë åå. È ñ ýòîé ñåêóíäû ìèð â åãî âðàç ïîòåìíåâøèõ çðà÷êàõ ñìåñòèëñÿ êóäà‑òî çà ïðåäåëû ïðåæíåãî âîñïðèÿòèÿ. Îíè âñòðåòèëèñü ñ Äæåññè âçãëÿäàìè: áîëü ñ áîëüþ. È îí ñêàçàë êàê áû îòêóäà‑òî èçäàëåêà:
— Íå îñòàíàâëèâàé ìåíÿ. ß äîëæåí èñïèòü ýòó ÷àøó.
Ëèöî Äæåññè èñêðèâèëîñü â îò÷àÿíèè:
— Òû èäåøü íà ïîãèáåëü!
— Äàæå åñëè òàê, — ãëóõî îòâåòèë Áîðê, — âñå ðàâíî ÿ äîëæåí ïîéòè.
Îí ñõâàòèë çà÷åì‑òî ñ âåøàëêè øëÿïó è ðåøèòåëüíî äâèíóëñÿ ê âûõîäó. Âûøåë, è åãî îáäàëî íàêàòèâøèìñÿ æàðîì, âîëíîé æèâîãî ãîðåíèÿ áóøóþùåé â îæèäàíèè åãî òîëïû. Âîçäóõ äðîãíóë îò âçðûâà êðèêîâ ïðè åãî ïîÿâëåíèè. Çàäåðãàëèñü òðàíñïàðàíòû è ïëàêàòû, êàæäûé íîðîâèë ñóíóòü ñâîé ïëàêàò åìó â ëèöî. Îí ñòîÿë ó äâåðåé, ðàñòåðÿííî óëûáàÿñü èç ñâîåãî äà‑ëåêà, ãëÿäÿ íà âñåõ è íå âèäÿ â îòäåëüíîñòè íèêîãî. Ðåçêèì æåñòîì íàäåë øëÿïó è íà ìãíîâåíèå ñòàë òàêèì, êàêèì áûë âñåãäà — ñåäûì ìîñëàñòûì ñòàðèêîì, ñ êðóïíûìè, ïîäâèæíûìè ÷åðòàìè ëèöà, ñ òåìíûìè ãëóáèíàìè ãëàç â ìîðùèíèñòîì ïðèùóðå, ñ åùå êðåïêîé øååé è êðåïêèìè ãóáàìè. Îí áûë Ñòàðîé ñêàëîé, êàê íàçâàëè åãî îäíàæäû ôðàíêôóðòñêèå æóðíàëèñòû.
Â íàñòóïèâøåé ïàóçå Áîðê êëîêî÷óùèì îò âîëíåíèÿ ãîëîñîì óñïåë ïðîèçíåñòè íåñêîëüêî ñëîâ:
— Êàññàíäðî‑ýìáðèîíû — ýòî íàøà áåäà è íàøà âèíà. È ìû äîëæíû äåðæàòü îòâåò ïåðåä íèìè!
Êàêàÿ‑òî æåíùèíà êîøêîé ïðûãíóëà ê íåìó.
— À âîò ýòî òû âèäèøü?! — òêíóëà îíà ñåáå â êëåéìåíûé ëîá. — Òû âèäèøü òàâðî ìîå îò äüÿâîëà èç êîñìîñà?! ×èòàé âîò! Ñàòàíà ñàòàíå ïîåò! — è ïðèíÿëàñü ÿðîñòíî õëåñòàòü ôóòóðîëî‑ãà ïî ëèöó ãàçåòîé ñ åãî ñòàòüåé. Ãàçåòà ðàçëåòàëàñü â êëî÷üÿ, øëÿïà ïîêàòèëàñü íà çåìëþ, è åå òóò æå ðàñòîïòàëè, à æåíùèíà ïðîäîëæàëà èñòîøíî îðàòü, êàê îðàëà, äîëæíî áûòü, ó ñåáÿ íà êóõíå. — Òû åùå ó ìåíÿ ïîïèøåøü! ß åùå è äî êîñìîñà äîáåðóñü! ß åùå ýòîãî Ôèëîôåÿ ïðèäóøó!
— Áåé åãî! Áåé! — çàïàëÿÿñü åå íåèñòîâñòâîì, âñêðè÷àëè ñòîÿùèå âîêðóã. — Òàùè åãî! Òàùè ñþäà! — çàîðàëè òå, ÷òî ïîçàäè, è äâèíóëèñü ê íåìó ñ êóëàêàìè. Åãî ïîòàùèëè äåñÿòêè ðóê, è âñå ñìåøàëîñü. Äæåññè îêàçàëàñü â äàâêå, íî íèêòî íå îáðàùàë âíèìàíèÿ íà åå ìîëüáû è ñëåçû.
Ñúåìî÷íàÿ ãðóïïà òåëåâèçèîíùèêîâ, ïûòàâøèõñÿ çàñíÿòü ýòó äèêóþ ñöåíó, òîæå áûëà ñìÿòà, àïïàðàòóðà âàëÿëàñü ïîä íîãàìè. Íåñêîëüêî ïîëèöåéñêèõ, òùåòíî ïûòàâøèõñÿ ÷òî‑òî ïðåäïðèíÿòü, ñàìè îêàçàëèñü ùåïêàìè â âîäîâîðîòå. À Ðîáåðòà Áîðêà òàùèëè êóäà‑òî, íåèçâåñò‑íî êóäà, íî êóäà‑òî. Êàæäûé òÿíóë â ñâîþ ñòîðîíó, âöåïèâøèñü åìó â ãîðëî, ñõâàòèâ çà âîëîñû, ðàçäèðàÿ êðàÿ ðòà, ïðåâðàùàÿ ëèöî ñòàðèêà â êðîâàâîå ìåñèâî. Òîëïà ÿðîñòíî äàâèëà è ñàìîþ ñåáÿ, êàæäûé âñåõ, âñå êàæäîãî. È ýòî åùå áîëüøå ðàçæèãàëî çëîáó è íåíàâèñòü. È â òîì áðóòà‑ëüíîì äâèæåíèè êó÷à áåñíóþùèõñÿ ëþäåé îêàçàëàñü â êàìåííîì ñàäó ôóòóðîëîãà, âîçëå áàññåé‑íà, è èìåííî çäåñü, ãäå, áûâàëî, âûïèñûâàë îí íà ïåñêå íåêèå òàèíñòâåííûå çíàêè, ïûòàÿñü ïðîíèêíóòü â ñîêðûòûå òàéíû Ìèðîâîãî äóõà, èìåííî çäåñü è ïðîèçîøëî íåîòâðàòèìîå. Êòî‑òî, èçëîâ÷èâøèñü, íàíåñ Áîðêó ÿðîñòíûé óäàð ïî ãîëîâå æåëåçíûì ðèôëåíûì ïðóòîì, âûäåðíóòûì èç êëóìáû, ãäå íà íåì äåðæàëèñü âüþùèåñÿ ñòåáëè. Áîðê ãðîìêî âñêðèêíóë è, ñõâàòèâøèñü çà ãîëîâó, óïàë íàâçíè÷ü, êîð÷àñü â ñóäîðîãàõ è çàëèâàÿñü êðîâüþ, íî åãî ïðîäîëæàëè áèòü.
Â ýòîò ìîìåíò, îäíàêî, îùóòèëîñü â òîëïå êàêîå‑òî íîâîå äâèæåíèå, êàêèå‑òî ñèëüíûå ëþäè íà÷àëè ðàñêèäûâàòü âñåõ â ñòîðîíû, ïðîáèâàÿñü ê Áîðêó. Ýòî äåéñòâîâàëè ïîäúåõàâøèå íàêîíåö Ýíòîíè Þíãåð ñ ïîìîùíèêàìè ïî íàëàäêå êîñìè÷åñêîé ñâÿçè, òåïåðü óæå íèêîìó çäåñü íå íóæíîé. Èì óäàëîñü áûñòðî ïðîáèòüñÿ ê èçáèâàåìîìó íàñìåðòü Áîðêó.
— Êòî ýòî ñäåëàë? Êòî?! — Ýíòîíè Þíãåð õâàòàë è ðàñøâûðèâàë âñåõ ïîäðÿä. — Ïðåñòóï‑íèêè, âû âñå ïðåñòóïíèêè!
À íàä óëèöåé ñíèæàëñÿ ïîäëåòåâøèé ïîëèöåéñêèé âåðòîëåò. Ñïëîøíîé ñâèñò âèíòîâ çàãëóøèë êðèêè, ïîäíÿëñÿ ñèëüíûé âåòåð. Òî áûëà ñöåíà, êàê â íåìîì ôèëüìå, — áåñíóþùàÿñÿ íåñëûøíî òîëïà. Âåðòîëåò ñåë, èç íåãî íà÷àëè âûñêàêèâàòü ïîëèöåéñêèå ñ äóáèíêàìè. È òîëüêî òîãäà òîëïà îïàìÿòñòâîâàëà. Ëþäè ñòàëè ðàçáåãàòüñÿ. Ìíîãèå êèíóëèñü â ñòîðîíó ñóïåðìàðêåòà, ê ñâîèì ìàøèíàì. Ìíîãèå óæå ïîñïåøíî âûðóëèâàëè è ãíàëè ïðî÷ü íà áåøåíîé ñêîðîñòè. Åùå íåñêîëüêî ìèíóò — è íèêîãî íå ñòàëî.
Ýíòîíè Þíãåð ñ äâóìÿ ïîìîùíèêàìè íåñëè ðàñòåðçàííîå òåëî Ðîáåðòà Áîðêà, åùå îäèí âåë ïîä ðóêó ñïîòûêàâøóþñÿ, îáåçóìåâøóþ Äæåññè.
Âìåñòå ñ ïîëèöåéñêèìè âñå îíè ïîäíÿëèñü â âåðòîëåò, çàòåì ïîìîùíèêè Þíãåðà ñïóñòè‑ëèñü îáðàòíî, ñåëè â ñâîè ìàøèíû ñ îáîðóäîâàíèåì äëÿ êîñìè÷åñêîé ñâÿçè, à âåðòîëåò íà÷àë íàáèðàòü âûñîòó. Îí âçëåòåë ïî÷òè âåðòèêàëüíî íàä äîìîì. È âñå óìîëêëî.
Íè äóøè íå îñòàëîñü âîêðóã, íèêîãî íå áûëî âîçëå ïîêèíóòîãî äîìà ñ ïîáèòûìè äâåðÿìè è îêíàìè, ñ ðàçáðîñàííûìè ñêàìåéêàìè è îïðîêèíóòûìè ôîíàðÿìè, ñ èñòîïòàííûì êàìåííûì ñàäîì ÷óäàêîâàòîãî ôóòóðîëîãà. Òî áûëà ïóñòûíÿ ïîñëå ïîãðîìà.
×åðåç ìèíóòó âåðòîëåò óæå ëåòåë íàä ãîëüô‑ïîëÿìè, ãäå êîãäà‑òî ëþáèë áûâàòü Ðîáåðò Áîðê, ñîâñåì åùå íåäàâíî ñíèëèñü åìó ýòè ëóæàéêè ñâåòà, çåëåíè è ïðîñòîðà, è ïîêîéíûé äðóã Ìàêñ Ôðàéä çâàë åãî íà ëóííûå ãîëüô‑ïîëÿ.
Âåðòîëåò äåðæàë êóðñ íà ãîðîäñêîé ãîñïèòàëü…
Ýíòîíè Þíãåð ñêëîíèëñÿ íàä Ðîáåðòîì Áîðêîì. Ñêèíóòîé ñ ñåáÿ ðóáàøêîé îí ïåðåâÿçàë åìó ãîëîâó, ñòàðàÿñü îñòàíîâèòü êðîâîòå÷åíèå. Îí äåðæàë åãî ãîëîâó, îáåðíóòóþ ðóáàøêîé, íà êîëåíÿõ, ïûòàÿñü çàìåòèòü õîòü êàêèå‑òî ïðèçíàêè æèçíè, âñå åùå íàäåÿñü íà ÷óäî. Â êàêîå‑òî ìãíîâåíèå ëèöî ôóòóðîëîãà âäðóã áóäòî ïðîÿñíèëîñü, åäâà çàìåòíî äðîãíóëè âåêè, è Þíãåð óâèäåë åãî âçãëÿä. Èõ ãëàçà âñòðåòèëèñü. Âîçìîæíî, Áîðê óçíàë Þíãåðà. Îíè óâèäåëèñü âïåðâûå â æèçíè è òóò æå ðàññòàëèñü. Íàâñåãäà, íàâå÷íî. Ãîëîâà Ðîáåðòà Áîðêà îòêèíóëàñü íàâçíè÷ü…
Þíãåð çàðûäàë, Äæåññè íåïîíèìàþùå ñìîòðåëà íà áåçäûõàííîãî ìóæà. Ïîëèöåéñêèå ñòàðàëèñü âûðàçèòü ñîáîëåçíîâàíèå ñêîðáíûì ïîêà÷èâàíèåì ãîëîâ.
Âåðòîëåò ñíèæàëñÿ íàä ãîñïèòàëüíûì öåíòðîì, íî áûëî óæå ïîçäíî…

* * *

В тот час в океане сильно штормило. Метеослужба срочно рассылала по компьютерным каналам предупреждения о большом шторме у побережья Атлантики. Самолеты, летевшие над атлантическим пространством, попадали в сильные болтанки, командиры кораблей то и дело просили пассажиров застегнуть ремни, не вставать с мест и радировали о сложностях полета своим наземным службам. Стюардессы пытались улыбаться, но это было ни к чему, — Атлантика не шутила…
И только киты — вселенские радары, — как всегда, держали в себе все то, что испытывали, все то, что воспринимали они, эхо Вселенной. И с тем плыли киты журавлиным клином. Океан пытался разбросать их клин, повернуть их вспять. Но они плыли, борясь, погребаемые огромны‑ми волнами, вновь всплывая и вновь утопая…
Что за сила питала и гнала их, зачем и куда они плыли?
А на Красной площади в Москве была уже глубокая ночь. И приближался час совы. Она еще неподвижно дремала на Спасской башне под часами. И ждала, когда наступит время слететь вниз. Тревога терзала ее больше обычного… Что‑то происходило в мире. Она это чуяла… Что‑то происходило…

Глава десятая

Объявленная в экстренном порядке пресс‑конференция «Космос — Земля» состоялась в тот день в назначенный час и транслировалась по всем ведущим каналам.
Но до этого телекомпаниям пришлось пережить «предэфирный ураган». Как только стало известно о гибели футуролога Роберта Борка, со всех концов мира обрушился шквал звонков и запросов, особенно много звонили из национальных компаний, запланировавших ретрансляцию сенсационной пресс‑конференции. Все желали немедленно выяснить, каковыми могут оказаться последствия трагедии, удастся ли организовать телемост с Филофеем, кто будет вести с ним диалог и вообще реально ли ждать теперь пресс‑конференции.
И вращалась Земля на пути своем неизменном, и приближался тот час… И все ждали…
И наконец на экранах телевизоров появились долгожданные титры. Вслед за этим дикторша объявила, что телевещание считает своим долгом вначале проинформировать о реакции в мире на убийство ученого Роберта Борка и о комментариях средств массовой информации в данной связи.
Нельзя не сказать, что комментарии были весьма тенденциозными. Начались они со стандартных выражений соболезнования и скорби, затем дикторша, едва сдерживая злорадную ухмылку, проскользнувшую во взгляде, продемонстрировала диаграмму — результаты экспресс‑опроса по поводу имевшего место «суда Линча» над, как она выразилась, апологетом филофеев‑ского учения о кассандро‑эмбрионах Робертом Борком: «Результаты удручающи и в то же время ошеломительны. Судите сами, уважаемые телезрители». Из диаграммы в виде разноцветных, для пущей наглядности, столбцов явствовало, что 83, 7 процента опрошенных полностью одобрило расправу над футурологом, причем большинство респондентов этой группы — 76 процентов — заявили, что, будь они на том месте, в Нъюбери, они, несомненно, и сами приняли бы личное участие в расправе над заклятым сообщником космического дьявола; 11 процентов опрошенных осуждали преступные действия дикой толпы, видя в том зловещие симптомы нравственной деградации общества, остальная, незначительная часть респондентов выразила свое полное безразличие к происшедшему.
Затем телезрителям были представлены результаты социологического анализа массовых выступлений того дня. Это был длинный перечень стран, городов, регионов, демографических, социальных и прочих срезов. Из чего опять же явствовало, что практически весь мир, все слои населения выступили в той или иной форме с протестом против того, чтобы космический монах продолжал посылать на Землю зондаж‑лучи для выявления знака Кассандры. Бросалось при этом в глаза, что определяющую роль в умонастроениях и поведении людей играл фактор национализма.
Но самое страшное, как выяснилось, происходило в тюрьмах. Возможно, это было неосоз‑нанным ответом, подспудно вызревавшим и разразившимся бунтом тех, кто когда‑то был кассандро‑эмбрионом, но вынужден был родиться, и вот теперь тайна отвращения их к миру оказалась вдруг обнародованной Филофеем. А иначе чем было объяснить эти дикие сцены, эти битвы с охраной и вспомогательными полицейскими отрядами, когда стороны шли стена на стену — в касках, со щитами и дубинками одни и с голыми руками, но в яростной волчьей злобе другие, когда сшибались они в грохоте погромов и пламени пожаров. И что бы ни было внешней причиной бунтов заключенных в разных странах и разных городах, подоплека таилась в злопо‑лучном знаке Кассандры, так болезненно воспринятом отбывающими наказание за преступле‑ния.
И еще немало эксцессов того дня преподнесли журналисты, например репортаж из одного из портов, где моряки в знак протеста отказывались выходить в плаванье. Корабли стояли у причалов, как покинутые жителями дома с пустыми окнами.
И все выступавшие требовали одного — сбить ракетой космического провокатора Фило‑фея! Уничтожить орбитальную станцию — источник зондаж‑лучей.
Только после оперативного обзора такого рода событий в разных точках планеты на экране наконец появился зал, где должна была начаться пресс‑конференция. Сразу бросилось в глаза: народу в зале было битком. Люди стояли у стен, сидели в проходах на полу. Все взоры были прикованы к сцене, соответствующе оборудованной, — огромный экран, на котором должен был показаться с орбиты Филофей, стоял сбоку сцены, наискось к залу. За столом на сцене распола‑гались, каждый у своей связки микрофонов, двое: Энтони Юнгер и ведущий телепередачи популярный Уолтер Шермет. Все в зале сильно волновались, и это было заметно по застывшим в ожидании лицам, по настороженно светящимся глазам, по вытянутым шеям. У бывалых фото‑репортеров, успевавших заснять с ходу самого черта с рогами, чуть ли не дрожали держащие аппаратуру руки, они стояли, как козы, пугливо столпившиеся перед бродом через реку.
Обычно речистый Уолтер Шермет, лысоватый, франтоватый, не совсем удачно пытался улыбаться на профессиональный манер. Его элегантность и актерская небрежность в этот раз не срабатывали, не вязались с моментом. Энтони Юнгер, напротив, был слишком углублен в себя. Мало кому было дело до того, что он был потрясен горем и лишь усилием воли заставлял себя держаться, так как ему предстояло заменить Роберта Борка, принять участие в диалоге с космическим Филофеем на глазах у миллионов телезрителей. К тому же в тот вечер прилетала из Дублина его невеста Кэтти с матерью, а он из‑за пресс‑конференции не успевал встретить их в аэропорту, что его очень удручало. Он был напряжен, на скулах проступили желваки. Энтони понимал: судьба кинула его на авансцену событий, чтобы он или устоял, убежденный в правиль‑ности выбора Роберта Борка, погибшего на его глазах, или сгинул под свист и камни улицы, под ухмылки и недоуменные пожатия плечами вчерашних приятелей из ордоковской команды, поглядывающих на заведенную ими, беснующуюся толпу и рассуждающих о том, что вполне может случиться, что Юнгеру придется разделить участь Борка.
Между тем накаленность массы возбужденных людей достигла своего апогея. Все ждали решающего момента — появления в телеэфире Филофея, чтобы, как сказал один из Коммента‑торов, загнать его общей облавой в пожар мировой ненависти. И все шло к этому, и тот момент приближался, с обратным отсчетом секунд, как перед взрывом.

А днем, когда в госпитале было составлено заключение о насильственной смерти Роберта Борка, Джесси сказала, с трудом унимая слезы:
— Энтони, если тебя ждет судьба моего Роберта, мне нечего сказать. Истина была для него превыше всего, за что он и поплатился. Но подумай о себе. Ты молод. Тебе жить да жить. Есть ли смысл вслед за Робертом ставить на карту собственную жизнь?
Тяжко было в ту минуту продолжать разговор, и он ответил коротко:
— Я вас понимаю, Джесси. Но я не хотел бы избегать того, чего не избегал Роберт Борк.
Они стояли в холле госпиталя у большого окна, в стороне от больных и лечащих. Солнеч‑ный свет чисто струился в покойное помещение сквозь стекла, небо так же покойно голубело за окном, покойно золотилась неподалеку кленовая листва на ветвях… Стара и убита горем была вдова футуролога. Чем‑то она напоминала побитую бродячую собаку, скулящую в овраге. Джесси не знала, как ей быть. Слезами исходила. И должно быть, чтобы как‑то совладать с собой, она бормотала вслух то, о чем думала.
— Роберт всегда говорил, что любовь — это слияние двух рек. Я все смеялась: утонешь в великоречии своем, Боб! И теперь убеждаюсь, вот и нет моей реки. Остановилась, иссякла та река, и я брошена на пустом берегу…
И еще сказала она странную, загадочную фразу:
— О бедные киты, кто о вас вспомнит теперь, когда я буду играть на виолончели…
Эти слова настолько поразили Энтони, что он хотел было даже спросить, что она имеет в виду, но не посмел. От горя, должно быть, говорилось такое.
А потом им пришлось расстаться. Энтони надо было готовиться к телемосту. Времени оставалось в обрез. Джесси оставалась в госпитале в ожидании прибытия из Чикаго дочери и зятя.
С тем они и расстались до завтра. В одном Энтони повезло — ему удалось позвонить из госпиталя в Дублин и поговорить с Кэтти перед самым их выездом. Он волновался, ведь по их приезде предстояло думать о свадьбе.
Вот так все схлестнулось в одночасье. Кто бы мог предполагать. Возможно, только метео‑риты сталкиваются так, летя навстречу друг другу сквозь Время и Пространство.
И разговор с Кэтти оказался непростым. Кэтти ждала его звонка, и чистый голос ее возвратил его на мгновение к тому, что было счастьем. Все было для него счастьем в ней — и прикосновение ресниц, и дыхание, и походка, счастьем, не требующим ни доказательств, ни подтверждений.
— Ой, наконец‑то, Энтони! — воскликнула Кэтти. — Я так ждала твоего звонка. — И ему стало жарко от знакомого придыхания в трубке. — Мы с мамой через четверть часа уже выезжаем. Как ты там, Энтони? Ждешь?
— Извини, Кэтти. Я тоже очень нервничал, боялся, что уже не застану тебя.
— Ну, ничего страшного, совсем скоро увидимся. Просто мне хотелось услышать твой голос.
— Понимаешь, возникла одна проблема. Сейчас нет времени объяснять. Потом я все расскажу. Я хочу, чтобы ты извинилась за меня перед мамой. К сожалению, я не смогу вас встретить в аэропорту. Садитесь на такси и…
— А что такое, Энтони? Случилось что‑нибудь серьезное?
— Да. Очень. Это долгий разговор. Постараюсь покороче. Сегодня вечером я должен участвовать в пресс‑конференции вместо погибшего футуролога Роберта Борка.
— Как? По радио передали, что его убили возмущенные демонстранты. А ты тут при чем?
— Видишь ли, я был устроителем этого космического телемоста с Филофеем.
— С Филофеем? С тем самым?
— Да. С ним должен был выступать Роберт Борк.
— Ничего не понимаю, Энтони! Ничего!
— Я потом все расскажу. Обстоятельства сложились так, что собеседником Филофея теперь придется быть мне; я потом объясню тебе и маме, но другого выхода нет…
Кэтти понизила голос, и он понял, что она прикрыла ладонью телефонную трубку:
— Хорошо, Энтони. Потом расскажешь. Пока я не буду ничего говорить маме. Она очень взволнована, негодует — какой‑то безумец в космосе взбудоражил весь мир. И я не в восторге.
— Я ее понимаю и тебя понимаю, — ответил Энтони. — Но умоляю, сделай так, Кэтти, чтобы она не волновалась понапрасну. А потом я все подробно объясню. Я тебя очень жду, Кэт‑ти. Я тебя люблю. Садитесь в аэропорту на такси и скорей приезжайте. Как только завершится пресс‑конференция, я буду звонить, и мы встретимся. Не задерживайтесь, не опоздайте на самолет. Пока, целую.
— Пока, Энтони. Пока… Хочу, чтобы у тебя все было хорошо… Я с тобой.
— И я с тобой. Жду…

Сидя на сцене, Энтони Юнгер подумал о том, что самолет, в котором летела из Ирландии Кэтти с матерью, пожалуй, уже приближается к Атлантическому побережью.
А в зале тем временем истекали считанные секунды до начала трансляции космического телемоста. И явится на суд некто Филофей, вовлекший человечество в глобальную смуту. И за все ответит, за все ему отольется.
В который раз в тот день пронзала Энтони Юнгера мгновенная мысль: «А что, если вдруг и у нас в семье случится такое несчастье — у Кэтти появится знак Кассандры? Что тогда? Как тогда быть? Ведь никто не составляет исключения, абсолютно никто. Никто не застрахован оттого, что в его генотипе таится страх перед жизнью».
При том, что зал напряженно ждал включения космоса, многие вздрогнули от неожидан‑ности, когда прозвучал сигнал и экран засветился. Наступила мертвая тишина. Ведущий заторопился, обращаясь к публике:
— Итак, мы начинаем трансляцию пресс‑конференции находящегося на орбитальной станции ученого‑биолога, именующего себя космическим монахом Филофеем. Не буду напоминать всем известные факты — чрезвычайного характера обращение Филофея к папе римскому и трагические события, последовавшие вслед за этим. А сейчас прошу внимания…
На экране несколько раз мелькнул размытый контур, заплутавшийся в мерцающей пурге эфира, затем изображение стало четче, и на экране возник лик человека, уже всем известного, но впервые представшего воочию перед взором телезрителей. И тут же, еще не успел никто обмол‑виться ни единым словом, заработали разом сорвавшиеся с места фоторепортеры, расхватывая образ Филофея с экрана.
Уолтер Шермет вынужден был запротестовать, загораживаясь от шквала вспышек:
— Прошу соблюдать порядок. Прекратите слепить нас. Мы начинаем работу.
Когда вспышек поуменьшилось, лик Филофея укрупнился, приблизился из космоса живыми чертами. То был шоковый момент. Так вот он собственной персоной, то ли великий пророк, то ли великий безумец, то ли сатана высшей пробы! Вот он — виновник истерии и несчастий! Вот он, облучающий женщин из космоса зондаж‑лучами! Вот он, автор зловещего учения о знаке Кассандры!
На вид Филофею было лет пятьдесят с небольшим. С продолговатым лицом, с русыми волосами, свисавшими до сутулых плеч. И борода рыжеватого оттенка, с проседью. Он смотрел с экрана в зал, в лица присутствующих, как повстречавшийся вдруг на дороге путник, куда‑то идущий с котомкой и посохом, приостановившийся уточнить, туда ли он держит путь, куда ему следовало. И вечереет уже, поспеет ли? Во взгляде — озабоченное внимание и целеустремлен‑ность. Примерно таким и представлял его себе Энтони Юнгер и в душе даже порадовался совпадению. Старинногравюрный, если можно так выразиться, облик космического монаха тем не менее вполне вязался с интерьером орбитальной станции. Держался Филофей уверенно и деловито. Возможно, способствовала этому колоссальная удаленность его от Земли и дело, которому он отдавался в абсолютном уединении всецело. Глубокие морщины, тяжелые веки, пристально смотрящие серые глаза таили в себе нечто притягательное и скорбное.
В первые секунды трансляции Энтони Юнгер очень волновался еще и за то, насколько хорошо говорит Филофей по‑английски. Ведь нередко человек может грамотно писать на иностранном языке, но не столь же свободно говорить, особенно на публике. Однако с первых же фраз Филофея Энтони успокоился — на английском космический монах российского происхождения говорил вполне нормально, лишь с легким акцентом.
А разговор начался стремительно, как только Уолтер Шермет с наигранной раскованностью и даже жеманством произнес:
— Добрый вечер, брат Филофей! Извините, мы не знаем, так ли следует обращаться к вам?
— Да, так, — отвечал космический монах и добавил: — Всякому, кому угодно будет, я брат.
— А если не всем угодно будет брататься? — сострил Уолтер Шермет.
— Тогда кому как заблагорассудится. Не беда. Но и для тех, кто меня не приемлет, я в душе своей брат.
— Почему вы говорите об этом столь самоуверенно? Не хотите ли тем самым возвыситься над греховным миром нашим?
— Мое призвание — сострадать каждому, как бы ко мне ни относились.
— Допустим. Ну, хорошо. Не будем, однако, начинать нашу встречу с выяснения взаимо‑отношений в этом плане, — продолжал остроумничать Уолтер Шермет. — Есть вещи куда как серьезней и, как вы, наверное, понимаете, куда как страшней, причем находящиеся в прямой связи с вами, брат Филофей, с вашей, так сказать, научной деятельностью на борту орбитальной станции. Поэтому, собственно, мы и собрались на пресс‑конференцию. Да, но для начала я пред‑ставлю вам публику. В зале — цвет журналистики. Идет прямая телетрансляция. Я ведущий, Уолтер Шермет. Рядом со мной — Энтони Юнгер. Он участвует в телемосте вместо футуролога Роберта Борка, погибшего сегодня утром в результате массовых волнений. Извините, приходит‑ся называть вещи своими именами: причиной этих трагических событий явились именно вы. Впрочем, Энтони Юнгер сам представится и выскажет свое мнение.
— Спасибо, Уолтер Шермет. Я знаю Энтони Юнгера, — перебил его Филофей, устремляя взгляд в сторону Юнгера. — Я знаю Энтони Юнгера по предвыборному митингу, трансляцию которого видел. Поскольку я нечаянно перебил вас, позвольте мне сказать, я ждал этой минуты, этой встречи, возможности сказать о том, о чем вы уже упомянули, — как достигает меня в космосе пламя пожара, возгоревшегося в умах и душах. Да, огонь тот запалил я сам. Да, это так. Но факел я выносил не для сожжения еретиков на кострах, а, полагал, для просвещения душ людских. Не получилось. Все обернулось тьмой. И боюсь, безнадежно. А я надеялся, быть может, наивно в моем‑то возрасте, конечно, наивно, что правда восторжествует. Ошибся. Вместо просветления душ повсюду вызвал лишь хаос и смуту. Все это я вижу на экране своего телевизора. Видел я и то, что произошло сегодня в Ньюбери. Я ожидал телевизионной встречи с Робертом Борком, был предупрежден о ней, горел душой перемолвиться с ним словом, но увидел дикую расправу с человеком в его собственном доме. Тот самый бунт, о коем русские говорят — бессмысленный и беспощадный. И опять же — по моей вине! Находясь в космосе, я оказался прямой причиной гибели моего же, Богом посланного мне единомышленника. Я на коленях перед вами, люди! Но сейчас мое покаяние ничто. Ничем не вернуть убиенного Роберта Борка, даже ценой собственной жизни, которую я готов немедленно принести в жертву. Если бы…
И вот что я еще хочу сказать, прежде чем отвечать на ваши вопросы. Возможно, я не успею ответить на все вопросы зала, заранее прошу прощения. Мне уходить, вам жить, а жить — значит, самим находить ответы. Поймите меня и простите, если можете. Единственное, что мне хотелось бы сказать напоследок: не ради громкой славы, не ради амбиций и не для превосход‑ства над себе подобными сделал я общим достоянием свои открытия, которые могли бы остава‑ться втуне, и мир наш пребывал был в счастливом неведении, как и до этого. Но не для того ли мы сотворены как смысл и содержание вечности, чтобы через постоянно совершенствующееся познание наше открывался нам мир, а иначе к чему быть мирозданию, с какой целью быть вечности, если она будет оставаться невостребованной и не осознанной нами, по слабости и по прихоти нашей уклоняющимися от истины, когда это нам удобно? Не снижаем ли мы статус разумных существ — ведь боги без нас не боги, материя без нас пуста. И если мы утверждаем, что информация — путь прогресса, то не в непрерывающемся ли потоке все новой и новой всеохватывающей информации суть вечности? Бесконечность цивилизации — в бесконечности познания. Но когда мы избегаем познания в угоду себе, то есть вопреки истине, не избегаем ли мы тем самым столь желанной нам вечности?
Я прошу прощения у присутствующих за абстрактные рассуждения по поводу, казалось бы, абсолютно конкретных обстоятельств, но сегодня, когда мы убили Роберта Борка, мы убили с ним часть нашей вечности. Простите меня, я хочу…
— Позвольте, позвольте, брат Филофей! — перебил его с трудом сдерживавший себя Уолтер Шермет. — Рассуждения о высоких материях, разумеется, хороши, философия вечности любопытна. Но ведь вы вмешались в таинство рождения, — я имею в виду ваши космические эксперименты, провоцирующие появление знака Кассандры у зачавших женщин. Вы оказываете недопустимое давление на наше Эго. Вы стремитесь поставить нас под свой космический конт‑роль. А с этим, позвольте вам напомнить, мало кто готов на Земле примириться! Я напоминаю — на Земле, на грешной нашей Земле, и не судите обо всем с космической высоты, где вы не досягаемы для возмущенных людей. Совершенно справедливо возмущенных. Извините, что я обнажаю свою позицию. Но в данном случае не до условностей, не до этикета ведущего. И я не могу не выразить протеста против ваших деяний. Кто вам позволил, какая сила толкнула вас, какими бы благими намерениями вы ни руководствовались, ввергать жителей планеты в массо‑вую смуту ради своих научных открытий, а я бы сказал, ради гордыни своей?! Не есть ли это святотатство, особенно если вы монах, пусть даже самозваный, как утверждают российские иерархи. Не идете ли вы против Божественных установлений?! Сказано в Писании — плодитесь и размножайтесь. И без всяких оговорок. А вы решили подвергнуть ревизии то, что не подлежит контролю кого бы то ни было. Не принесли ли вы таинство рождения в жертву адским силам? На мой взгляд, это именно так! И если мистер Ордок говорил об этом как политик, то я скажу как журналист, дорожащий мнением многомиллионной аудитории.
И тут поднялся шум в зале. Это было странное, диковинное зрелище: журналисты вскакива‑ли с мест, рвались к микрофонам, размахивали руками так, как будто перед ними не телеизобра‑жение, передаваемое из космоса, а сам Филофей на сцене. А он слушал их на экране, сжав губы и прищурившись, стараясь сохранять спокойствие.
Было видно, как лицо его свела судорога боли. И вряд ли эту встречу можно было называть пресс‑конференцией. По разгулу страстей она ничем на отличалась от митинга. Каждый дорвав‑шийся до микрофона лишь называл себя, свою газету, информационное агентство и тут же требовал космического монаха к ответу. И никаких философий, практика жизни превыше всего! Филофею не давали рта раскрыть. Должно быть, ему стало дурно. Он вдруг исчез с экрана. В зале поднялся переполох. Экран пустовал.
— Где вы? Что с вами? — вскричал Уолтер Шермет.
Но вот он снова возник, держа в руках космонавтский скафандр.
Голоса в зале на мгновение стихли. Все были удивлены — к чему это? А Филофей стал молча облачаться в скафандр. Энтони Юнгер воспользовался этой паузой. Он поднялся с места и стал говорить, обращаясь к залу:
— Я прошу присутствующих выслушать меня, поскольку я один из устроителей этого телемоста. И у меня в этой связи есть свои обязанности и права. Прежде всего хочу сказать Уолтеру Шермету, что дальнейшее ведение пресс‑конференции я просил бы уступить мне. Вы свое сказали, Уолтер Шермет. А то, что происходит в зале, мало чем похоже, к сожалению, на деловую журналистскую встречу. Пресс‑конференция предполагает вопросы и ответы. Пока что профессиональных вопросов не последовало. Эмоции затмевают логику. Мне не раз приходи‑лось принимать участие в пресс‑конференциях, но такого еще не бывало! Даже когда разрази‑лась недавняя война в Персидском заливе, вопросы были разноречивы и выражали разные позиции. А сейчас каждый пытается прозвучать в унисон, непременно в хоре. И все дружно подписывают один и тот же приговор.
— Позвольте, Энтони Юнгер, — не утерпел Уолтер Шермет, — но почему вы в таком случае пытаетесь навязать аудитории, да что там аудитории — всему миру свои мысли? И почему в то же время лишаете права выразить свою точку зрения других участников встречи?!

— Уважаемый Уолтер Шермет, я понимаю, ситуация такова, что можно в мгновение ока нажить громадный политический капитал, засвидетельствовав по телевидению свою предан‑ность народным массам, выступив защитником общества, не так ли? Но истина от этого не прояснится. Не тот случай. И потому я призываю отрешиться, пока не поздно, от политики, от соблазнов ее, да, отойти, если это нам удастся, от любимой нашей политики в какой бы то ни было ее форме, иначе мы не приблизимся к существу проблемы. Постижение истины требует мужества и реализма.
— А в чем же ваша истина и ваше мужество? — выкрикнул кто‑то из зала.
Уолтер Шермет удовлетворенно кивнул головой, вызывающе заулыбался. Зал насторожил‑ся, примолк.
— Насчет мужества, — произнес с расстановкой Энтони Юнгер в наступившей тишине, — не мне судить, насколько я обладаю им. Но обратимся к делу. Вот перед нами на экране человек, совершивший великое научное открытие, беспрецедентное в истории, я бы даже так сказал. По душе оно нам или нет — это вопрос другой. Это наука. Брат Филофей — а для меня он отец, отец Филофей, — пытается раскрыть нам глаза на значение проблемы кассандро‑эмбрионов для человечества. Еще один наш выдающийся современник, погибший сегодня от рук толпы, футуролог Роберт Борк, расценил открытие Филофея как новый шаг в эволюции человеческого духа. Он выступил в печати. И это явилось его последним словом, его заветом. Я не претендую на собственные оригинальные оценки и выводы, но я хотел бы сказать: мы не должны игнориро‑вать проблему кассандро‑эмбрионов, исходя из своих сиюминутных интересов. Вот о чем идет речь. И теперь зададимся вопросом к себе и по понятным причинам к самому отцу Филофею. Как быть отныне человеку перед лицом ставших известными людям кассандро‑эмбрионов?
— Мистер Юнгер, — раздался в рядах женский голос. — Простите, не очень ли вы энергич‑ны в постановке вопроса? О каком лице, тем более эмбриональном, может идти речь? Вы желали профессиональных вопросов. Так вот, ответьте для прессы, для миллионов читателей и телезрителей, которых вы продолжаете ввергать в шок и отчаяние, хотелось бы услышать ясно и недвусмысленно, что вас понуждает в конце‑то концов, почему вы с Филофеем так стремитесь навязать обществу эту роковую проблему, когда вас об этом никто не просит, ни одна душа?
— Вот именно просит, мадам. И не то что не одна, — просят души, не поддающиеся счету. Голоса зародившихся апеллируют к нам, просят всех нас услышать их и подумать не столько о них, сколько о нас самих; а мы избегаем ответа им и ответа себе, мы малодушничаем, тем более что отмахнуться от этих несчастных эмбрионов очень легко, пусть ценой самообмана, и в этом мы все повинны, включая и нас с вами, мадам, и предшествующие поколения наши. Эти голоса, повторяю, обращенные ко всем нам, нуждаются в том, чтобы их расслышали, распознали, интерпретировали, что и сумел сделать великий Филофей. Я вынужден говорить о его величии в его присутствии, вот он перед нами на экране, но другого выхода у меня нет. Да, он великий. Вот вы настаиваете, чтобы я объяснил, что, как вы выразились, понуждает нас навязывать обще‑ству эту роковую проблему. Разве, скажем, Эйнштейн в принудительном порядке вынужден был открыть теорию относительности? Так же и Филофей — это ученый, это наука, это призвание, это дар провиденья, это опыты и открытия, это работа ума. Я так понимаю. Такому открытию нельзя сопротивляться, как нельзя сопротивляться выходу солнца из‑за горы. Нам, людям, обще‑ству надо определиться — вот о чем речь… Мы должны сказать себе… Человечеству отныне нужна новая стратегия жизни…
В этот момент Уолтер Шермет резко поднял трубку телефона, стоящего на столе перед ним, и коротко бросил кому‑то:
— Коммутатор, вы готовы? — и, не кладя трубку, нервно обратился к Энтони Юнгеру: — Вы хотите услышать ответ международной общественности на вашу с Филофеем риторику? Вы хотите убедиться?
— Что вы имеете в виду?
— То, что наша пресс‑конференция демонстрируется на площадях городов в разных концах мира. Ведется синхронный перевод. Так давайте сообща все находящиеся здесь посмотрим, что происходит на планете, какова реакция масс на суждения монаха Филофея и его сторонников. Еще раз напоминаю — разные точки мира, разное время суток, разные языки. Итак, внимание! — скомандовал он в телефонную трубку. — Включайте центральный монитор. Итак, дайте нам для начала Тяньаньмэнь, посмотрим, что делается в Пекине, столице самого многонаселенного государства.
На большом экране, засветившемся в центре сцены, возникла многолюдная площадь Тяньаньмэнь с промелькнувшим на фасаде неизменным портретом Мао Цзэдуна с каменным выражением лица, в сером кителе вождя. Страшное столпотворение на площади под каменным взглядом Мао напоминало бушующий людской океан. Китайцы неистовствовали и орали, как на пожаре. Комментатор сообщал, что такое на площади было только в 1989 году, при подавлении студенческих волнений. «Слушайте единый выкрик Тиньаньмэня, — продолжал комментатор. — Цитирую: „Ñìåðòü Ôèëîôåþ! Ñáèòü âðàãà ñîöèàëèçìà ðàêåòîé!“ Çàë ãëÿäåë íà Ôèëîôåÿ, íà áëåäíîñòü, ïðîñòóïàâøóþ íà åãî ëèöå, ðàçëè÷èìóþ äàæå ñ ýêðàíà, íà çàñòûâøåãî â íàïðÿæåíèè ó ìèêðîôîíà Ýíòîíè Þíãåðà, íà Óîëòåðà Øåðìåòà, êîòîðûé äàâàë êîìàíäû:
— À òåïåðü — Ìîñêâó, Êðàñíóþ ïëîùàäü! Âíèìàíèå!
Òî æå ñàìîå ïðîèñõîäèëî è íà Êðàñíîé ïëîùàäè. Ïðåäðàññâåòíîå âðåìÿ. Ãîðåëè êîñòðû. È ðåâåëè òîëïû: «Ñìåðòü ñàìîçâàíîìó Ôèëîôåþ! Ñáèòü ïðîâîêàòîðà ðàêåòîé!» È ñòðàííî áûëî çàìåòèòü íàä ýòîé âîçáóæäåííîé, ãîìîíÿùåé òîëïîé íåñêîëüêî ðàç ïðîìåëüêíóâøóþ íà ýêðàíå, íà ÷òî âñå íåâîëüíî îáðàòèëè âíèìàíèå, íî÷íóþ ïòèöó, î÷åíü ïîõîæóþ íà ñîâó. Ïòèöà ýòà, òî÷íî îíà áûëà íà íåâèäèìîé ïðèâÿçè, äåðãàëàñü, ìåòàëàñü â ñóìðàêå íàä ìàâçîëååì, íàä Êðåìëåâñêîé ñòåíîé è ñíîâà íàä òîëïàìè îðóùèõ ëþäåé…
Íå òåðÿÿ òåìïà, Óîëòåð Øåðìåò äàâàë íîâûå êîìàíäû íà âêëþ÷åíèå òðàíñëÿöèè ñ äðóãèõ òî÷åê çåìíîãî øàðà: Áåðëèí, Âàðøàâà, Ìîíðåàëü, Ðèî‑äå‑Æàíåéðî, è âåçäå öàðèëà òà æå ñòèõèÿ, ðàçäàâàëèñü òå æå âîïëè è âûêðèêè, è âñþäó âûíîñèëñÿ òîò æå ïðèãîâîð: «Ñìåðòü Ôèëîôåþ!», «Ñáèòü ìåðçàâöà ðàêåòîé!» — Äîñòàòî÷íî! ß ïðîøó âûñëóøàòü ìåíÿ! — ðàçäàëñÿ ñ ëåâîãî ýêðàíà ãîëîñ Ôèëîôåÿ.
— Äà, ìû ñëóøàåì âàñ, áðàò Ôèëîôåé, — æèâî îòêëèêíóëñÿ, îïÿòü æå íå áåç óæèìêè è íàèãðàííîé ðàñêîâàííîñòè, Óîëòåð Øåðìåò. Ëûñèíà åãî ïîáåäíî áëåñíóëà, êîãäà îí ïðîèçíåñ, ïðèîñàíèâøèñü: — ×òî âû ñêàæåòå òåïåðü, óâèäåâ äåìîêðàòèþ â äåéñòâèè?
— Òî, ÷òî ñîáèðàëñÿ ñêàçàòü è äî ýòîãî, — îòâåòèë Ôèëîôåé. È ÿñíî ñòàëî ïî âûðàæåíèþ åãî ëèöà, ÷òî îí íà ãðàíè, ÷òî îí íà ÷òî‑òî ðåøèëñÿ. — ß âàì ïðèçíàòåëåí, ìèñòåð Óîëòåð Øåðìåò, çà òî, ÷òî âû óñòðîèëè ðåïîðòàæ ñ ðàçíûõ êîíöîâ ìèðà. Ñîìíåâàòüñÿ ïîñëå ýòîãî íèêàê íå ïðèõîäèòñÿ. Êàðòèíà àáñîëþòíî ÿñíà — ÿ ïîòåðïåë ïîëíûé ïðîâàë. Ìîåé çàäà÷åé áûëî îáðà‑òèòü âíèìàíèå ÷åëîâå÷åñòâà íà âîçìîæíîñòü èçáåæàòü êàòàñòðîôû è, áîëåå òîãî, íà âîçìîæíîñòü íîâîãî âèòêà â ýâîëþöèè. Ïóòü îäèí — ïðèñëóøàòüñÿ ê ýñõàòîëîãè÷åñêèì ñèãíàëàì êàññàíäðî‑ýìáðèîíîâ è ñäåëàòü âûâîäû î íåîáõîäèìîñòè ñîâåðøåíñòâîâàíèÿ îáùåñòâà â öåëîì è êàæäîãî èç íàñ â ÷àñòíîñòè. È âîò ðåçóëüòàò — èç ìîåé ïîïûòêè íè÷åãî íå âûøëî. Îòíîøåíèå ñîâðåìåí‑íèêîâ ê ìîèì ïðèçûâàì — â êîðíå îòðèöàòåëüíîå. Ïðèçíàþ — ÿ ïîòåðïåë ïîðàæåíèå. È íåò íóæäû ïðîäîëæàòü äèñêóññèþ. Âñå. Ïîðà ïîäâîäèòü ÷åðòó.
— Áðàò Ôèëîôåé, âîò òåïåðü âû ó÷èòûâàåòå îáúåêòèâíóþ îáñòàíîâêó, îá ýòîì è èäåò ðå÷ü: íóæíî óñïîêîèòü ëþäåé, óñïîêîèòü îáùåñòâåííîñòü, íå òàê ëè? — ïîäñêàçàë Óîëòåð Øåðìåò.
— Äà, ïîëó÷àåòñÿ òàê, — ñîãëàñèëñÿ Ôèëîôåé. — È ïîñêîëüêó ÿ âèíîâàò â íåñëûõàííîé ñìóòå, ïðèâåäøåé ê ãèáåëè Ðîáåðòà Áîðêà, òî ìíå è îòâåò äåðæàòü ïåðåä Áîãîì è ïåðåä ëþäüìè. È âîò ÷àñ òîò ïðîáèë — ÷àñ ñóäà çà ñîäåÿííîå. È ÿ ðàä, ÷òî â ýòîò ðîêîâîé äëÿ ìåíÿ ÷àñ ó ìåíÿ åñòü âîçìîæíîñòü áûòü íà ãëàçàõ ó ëþäåé è îíè ìîãóò óáåäèòüñÿ â èñêðåííîñòè ìîåé èñïîâåäè.
— Áðàò Ôèëîôåé, — âñòðÿë îïÿòü òîò æå Óîëòåð Øåðìåò, ïîíèìàÿ, ÷òî îí íà âèäó ó âñåãî ìèðà è çà êàæäîå ñëîâî åìó âîçäàåòñÿ ñòîðèöåé. — Áðàò Ôèëîôåé, — ïîâòîðèë îí, — ìû íå òðåáóåì ëè÷íî îò âàñ êàêèõ‑ëèáî äåéñòâèé. Ýìîöèè ìàññ, êîíå÷íî, îñòðû, íî âû âûíóäèëè ëþäåé…
— Äà, äà, ÿ ïîíèìàþ, — îòâåòèë Ôèëîôåé. — Ñïàñèáî íà äîáðîì ñëîâå. Íî ïîñòóïîê ìîé íå èç ÷èñëà çàóðÿäíûõ íåäîðàçóìåíèé. È ÿ äîëæåí çà íåãî îòâå÷àòü. ß ñîçíàâàë, ÷òî èëè äîñòèã‑íó öåëè, åñëè ìèð âîñïðèìåò ìîå îòêðûòèå, ìîè èäåè êàê íîâîå ñàìîïîñòèæåíèå äóõà, èëè ïîòåðïëþ ñîêðóøèòåëüíîå ïîðàæåíèå è ñòàíó æåðòâîé ñîáñòâåííîãî îòêðûòèÿ, ïîãèáíó ïîä åãî îáëîìêàìè. Èíîãî íå äàíî. ß çíàë, íà ÷òî èäó. È âîò ìîå çàêëþ÷èòåëüíîå ñëîâî. ß äàëåê áûë îò êàêîãî‑ëèáî óìûñëà ïðè÷èíèòü ëþäÿì âðåä. Íî íà äåëå âñå îáåðíóëîñü ïî‑èíîìó. Çàìûñåë îáåðíóëñÿ âî çëî. È âñå ìû ñåé÷àñ — áåññèëüíû ïåðåä íèì. Îäíàêî ÿ íå îòðåêàþñü îò ñàìîãî îòêðûòèÿ, îò ôåíîìåíà êàññàíäðî‑ýìáðèîíîâ, îò èõ ýñõàòîëîãè÷åñêèõ ïðåäâåñòèé; ëþäè äîëæíû çíàòü, ÷òî êîíåö ñâåòà — â áåñïðåðûâíîì íàêîïëåíèè çëà â íàñ ñàìèõ, â íàøèõ äåÿíèÿõ è ìûñëÿõ, è ýòî ñêàçûâàåòñÿ íà ãåíåòè÷åñêîì êîäå ÷åëîâåêà, ïðèáëèæàÿ êðèçèñ. È áóäåò ïîçäíî, êîãäà ãðÿíåò ãðîì…
Çàë çàøóìåë. Ðàçäàëèñü âîçìóùåííûå ãîëîñà. Îäèí èç ïðèñóòñòâóþùèõ íà÷àë ÿðîñòíî êðè÷àòü â ìèêðîôîí:
— Ïðåêðàòèòå óãðîçû! ß òðåáóþ ïðåêðàòèòü íåìåäëåííî øàíòàæ îáùåñòâà! È ÿ çàÿâëÿþ âî âñåóñëûøàíèå — ìû èìååì äåëî ñ äåìîíîì, ðàññ÷èòûâàþùèì íà êîñìè÷åñêîå äèêòàòîðñòâî íàä ÷åëîâå÷åñòâîì. Äà, äà, äèêòàòîðàì ïðîøëîãî ëèøü ìåðåùèëîñü òàêîå âñåñèëèå, îíè ëèøü ìå÷òà‑ëè î âñåìèðíîì ãîñïîäñòâå, òîò æå Ãèòëåð, òîò æå Ñòàëèí. Òå ïðèõîäèëè è óõîäèëè â ïîòîêàõ êðîâè. À ýòîò ðâåòñÿ ê ìèðîâîìó ãîñïîäñòâó ÷åðåç øàíòàæ èç êîñìîñà. Ñåé÷àñ îí íå äîñòóïåí íàðîäíîìó ãíåâó. È, ïîëüçóÿñü ýòèì, ïîìûêàåò ÷åëîâå÷åñòâîì!
Ýíòîíè Þíãåð íå âûäåðæàë è òîæå êèíóëñÿ ê ìèêðîôîíó:
— Ìèñòåð, ÿ íå çíàþ, êòî âû, íàäî õîòÿ áû ïðåäñòàâèòüñÿ çàëó, ïðåæäå ÷åì êðè÷àòü â ìèêðîôîí.
— Ìîå èìÿ ñàìîå îáû÷íîå — Ñìèò, Äæîí Ñìèò.
— Òàê âîò, Äæîí Ñìèò! Íàìåðåííî èëè íåò, íî âû èçâðàùàåòå ñóòü äåëà. Íèêòî íå ïîïèðàåò âàøó ñâîáîäó è ïðàâà. Âû âïðàâå æèòü òàê, êàê âàì çàáëàãîðàññóäèòñÿ. Íî ó÷åíûé, ñîâåðøèâ‑øèé îòêðûòèå, âåëè÷àéøåå íàó÷íîå îòêðûòèå â èñòîðèè ÷åëîâå÷åñòâà, íå ìîæåò è íå äîëæåí òîëüêî ðàäè òîãî, ÷òîáû íå ëèøàòü âàñ äóøåâíîãî êîìôîðòà, ñêðûâàòü îò îáùåñòâà ðåçóëüòàòû ñâîèõ íàó÷íûõ èññëåäîâàíèé. Ìîæíî çàñòàâèòü Ôèëîôåÿ îòðå÷üñÿ îò èñòèíû, îò ñåáÿ, íî ôàêò îñòàåòñÿ ôàêòîì — êàññàíäðî‑ýìáðèîíû ñóùåñòâóþò. Çíàê Êàññàíäðû îòíûíå áóäåò íåèçáåæ‑íûì ñèãíàëîì î òàÿùåìñÿ â íàñ çëå. È ìû íå äîëæíû îáìàíûâàòü ñåáÿ, íå äîëæíû ñêðûâàòü îò ñåáÿ ðåàëüíîå ïîëîæåíèå çåùåé. Íàïðîòèâ, ÿ ñ÷èòàþ, ÷òî ìû äîëæíû — êàê áû ýòî òî÷íåå ñôîðìóëèðîâàòü, — âîò ñóùåñòâóåò òàêîå ïîíÿòèå â âîåííîì äåëå — âûçûâàòü îãîíü íà ñåáÿ…
— Ïîñëóøàéòå! Êàê âû ñìååòå ïðåäëàãàòü ïîäîáíîå — âûçûâàòü îãîíü íà ñåáÿ?! Íà êîãî âûçûâàòü îãîíü? Ïîëó÷àåòñÿ — íà æåíùèí, — ðàçíåññÿ íà âåñü çàë æåíñêèé âîïëü. — Â âàñ ãîâîðèò ìóæñêîé ýãîèçì! Êòî ïîçâîëèë ìóæ÷èíàì ðåøàòü çà æåíùèí? Ïðîêëÿòûé ïàòðèàðõàò è çäåñü äàåò î ñåáå çíàòü! ß íå õî÷ó âûçûâàòü îãîíü íà ñåáÿ! ß íå õî÷ó, ÷òîáû ó ìåíÿ íà ëáó âûñòóïèë çíàê Êàññàíäðû, ýòî ãàäîñòü è ïîçîð!
— Èçâèíèòå! — ðàçäàëñÿ ñ ýêðàíà ãîëîñ Ôèëîôåÿ. — Èçâèíèòå, ðàäè Áîãà, íå õîòåë áû âàñ ïåðåáèâàòü, íî íå ìîãó íå ñêàçàòü, ÷òî çíàê Êàññàíäðû — íå ïîðîê è íå ïîçîð. Ñîâñåì íåò. ß óæå îáúÿñíÿë, ÷òî ýòî ðåàêöèÿ êàññàíäðî‑ýìáðèîíà, ïðåäóïðåæäàþùàÿ íàñ î çëå, íàêàïëèâàþùåìñÿ â íàñ èç ïîêîëåíèÿ â ïîêîëåíèå. Êîíåö ñâåòà òàèòñÿ â íàñ ñàìèõ — âîò î ÷åì äàåò íàì çíàòü ýòî òàâðî. Ïðîøó âàñ, óñïîêîéòåñü. È ïðîøó âñåõ, êòî â ýòó ìèíóòó âíèìàåò ìíå, ïîçâîëüòå ñêàçàòü ïîñëåäíåå, ïðîùàëüíîå ñëîâî. Âñå, ÷òî ÿ óâèäåë è óñëûøàë çà ïîñëåäíèå ñóòêè, ãîâîðèò î òîì, ÷òî îòêðûòèå ìîå îêàçàëîñü ÿâíî ïðåæäåâðåìåííûì, îíî îêàçàëîñü íå ïîíÿòûì ìîèìè ñîâðåìå‑ííèêàìè. È ïîýòîìó ÿ ïðèíÿë òâåðäîå ðåøåíèå èñ÷åçíóòü, óéòè èç æèçíè, óéòè ñ ìèðîì è äîá‑ðîì, áëàãî ÿ ìîãó ýòî ñäåëàòü â êîñìîñå, íèêåì íå óäåðæèâàåìûé. È â ýòè ïîñëåäíèå ìèíóòû ÿ õî÷ó ïîâèíèòüñÿ ïåðåä âñåìè, êòî ìåíÿ ñëûøèò, âèäèò èëè óçíàåò îáî ìíå ïîçäíåå. ß ïðè÷èíèë âàì ñòðàäàíèÿ, õîòÿ èñõîäèë èç ñàìûõ ÷èñòûõ ïîáóæäåíèé. È âîò ìîé êîíåö. ß ñåé÷àñ âûéäó â îòêðûòûé êîñìîñ è íà òîì çàâåðøó ñâîé æèçíåííûé ïóòü. Ýòî ñóäüáà. ß óæå ãîòîâ ê ýòîìó øàãó, ìíå îñòàåòñÿ ëèøü íàäåòü øëåì. Íî ïåðåä òåì, êàê ïîêèíóòü ñâîþ êîñìè÷åñêóþ îáèòåëü, êóäà ÿ ñòðåìèëñÿ, âåäîìûé ïðåäíà÷åðòàíèÿìè ìîåãî Ïóøêèíà: «Òóäà á, â çàîáëà÷íóþ êåëüþ, â ñîñåäñò‑âî Áîãà ñêðûòüñÿ ìíå», — òàê âîò ïåðåä ýòèì ïîñëåäíèì øàãîì ÿ õî÷ó çàâåðèòü âñåõ, êòî ìåíÿ âèäèò è ñëûøèò, ÷òî âñå îáîðóäîâàíèå, ñ ïîìîùüþ êîòîðîãî âåëîñü íàïðàâëåííîå îáëó÷åíèå ïëàíåòû çîíäàæ‑ëó÷àìè, ìíîþ óíè÷òîæåíî, ëèêâèäèðîâàíî. Óíè÷òîæåíû ðàñ÷åòû è ðàçðàáîòêè, óíè÷òîæåíû âñå çàïèñè, ñâÿçàííûå ñ èññëåäîâàíèÿìè, âñ¸, ÷òî áûëî ñâÿçàíî ñ îòêðûòèåì ôåíîìåíà òàâðà Êàññàíäðû. Âñ¸ ýòî èñ÷åçàåò, óõîäèò âìåñòå ñî ìíîé. Áóäüòå âïðåäü ñïîêîéíû, âñåãî ýòîãî êàê íå áûëî íèêîãäà. Âîçìîæíî, ÷åëîâå÷åñêàÿ ìûñëü êîãäà‑íèáóäü âíîâü îáðàòèòñÿ ê ýòèì ÿâëåíèÿì, íî ýòî áóäåò óæå ïîñëå íàñ, ýòî äåëî áóäóùåãî. À ïîêà âñå âåðíåòñÿ íà êðóãè ñâîÿ. Íèêàêèõ ñëåäîâ. Åäèíñòâåííîå, ÷òî ìîæåò ïîïàñòüñÿ íà ãëàçà, åñëè êòî‑íèáóäü áóäåò îñìàòðèâàòü ïîñëå ìåíÿ îðáèòàëüíóþ ñòàíöèþ, — ýòî ìîè çàïèñè î ñâîåé æèçíè, ìåìóàðû êîñìè÷åñêîãî ìîíàõà î ñóäüáå, î âðåìåíè, î òîì, êàê è ïî÷åìó îòêðûëàñü ìíå òàéíà êàññàíäðî‑ýìáðèîíîâ. Ýòî åäèíñòâåííîå, ÷òî ÿ îñòàâëþ ïîñëå ñåáÿ. È åñëè, ñûí ìîé Ýíòîíè Þíãåð, òåáå ýòî ïðèäåòñÿ ïî äóøå, ÿ ñ ðàäîñòüþ çàâåùàþ ýòè çàïèñè òåáå.
Äîðîãîé Ýíòîíè, ïðîñòè, ÷òî îáðàùàþñü ê òåáå êàê ê ñûíó, íî ýòî çîâ äóøè. È ÿ áëàãîäàðåí ñóäüáå, ÷òî ìîãó ïðèëþäíî òàê îáðàòèòüñÿ ê òåáå. Æèçíü ìîÿ ñëîæèëàñü òàê, ÷òî ÿ îñòàëñÿ áåç‑äåòíûì, è âîò íàïîñëåäîê, â ïîñëåäíèå ñåêóíäû, ÿ áóäó äóìàòü, ÷òî ó ìåíÿ åñòü äóõîâíûé ñûí — Ýíòîíè Þíãåð.
Çàë ïðèìîëê. È ñíîâà ðàçäàëñÿ ãîëîñ Ôèëîôåÿ:
— Ïðîñòèòå ìåíÿ, ëþäè! Âñåãî íå ñêàæåøü íà ïðîùàíèå. Íî îá îäíîì íå ìîãó óìîë÷àòü óõîäÿ. Ìåíÿ òî è äåëî íàçûâàëè ñàìîçâàíûì ìîíàõîì, ñàìîçâàíûì Ôèëîôååì. Äà, ýòî òàê. Íèêòî íå ïîñòðèãàë ìåíÿ â ìîíàøåñòâî, íèêòî íå íàðåêàë ìåíÿ Ôèëîôååì. Íî âåäü ñóòü íå â öåðêîâíîé ïðîöåäóðå, ñóòü â èñòîâîñòè âåðû â èäåþ. È ÿ õî÷ó áûòü â ýòîì ïðàâèëüíî ïîíÿòûì.
×àñ íàñòàë. ß ïðîùàþñü ñ âàìè. ß ïðîùàþñü ñ ïëàíåòîé íàøåé. ß åå âèæó âñþ öåëèêîì íà îäíîì èç ýêðàíîâ, öåëèêîì, ïëûâóùóþ âî âñåëåíñêîì ïðîñòðàíñòâå, íà äðóãîì ýêðàíå — îòäå‑ëüíûå óêðóïíåííûå ïåéçàæè, äî ìåëü÷àéøèõ ïîäðîáíîñòåé: äåðåâüÿ, òðàâû, êàìíè. È âîò — ÷òî‑òî ñòðàííîå, ÷òî‑òî íå ñîâñåì ïîêà ïîíÿòíîå, êàêîå‑òî íåìûñëèìîå çðåëèùå. Âû è ñàìè â ýòîì óáåäèòåñü, åñëè òåõíè÷åñêè âîçìîæíî òðàíñëèðîâàòü èçîáðàæåíèå ñ îðáèòàëüíîãî ìîíèòî‑ðà íà çåìíûå. Ñìîòðèòå, ñìîòðèòå, âîò ýêðàí ðÿäîì ñî ìíîé, ñïðàâà îò ìåíÿ. Ñìîòðèòå, íà íåì ìîðå, ýòî îêåàíñêîå ïîáåðåæüå. Àòëàíòè÷åñêîå! Ñìîòðèòå, êàêèå ìîãó÷èå âîëíû êàòÿòñÿ ïî ìåëêîâîäüþ íà áåðåãîâîé îòêîñ, è âû âèäèòå, ÷òî ïðîèñõîäèò?! Âû âèäèòå êèòîâ?! Âîò îíè, èõ öåëîå ñòàäî! Îíè âûïëûâàþò èç îêåàíà, êàê ãîðû, è ñìîòðèòå, î óæàñ, î íàêàçàíèå íåáåñ, êèòû ñ ðàçãîíà âûáðàñûâàþòñÿ íà áåðåã! Ñìîòðèòå, ÷òî ñ íèìè ïðîèñõîäèò! Ýòî êèòû‑ñàìîóáèéöû! ×òî ñ íèìè? Ïî÷åìó îíè âûñáðàñûâàþòñÿ èç âîäû?! Ïî÷åìó îíè ðåøèëè ïîêîí÷èòü ñ ñîáîé?! ×òî ýòî çíà÷èò? ×òî çàñòàâëÿåò èx òàê ïîñòóïàòü? ×òî‑òî íåëàäíîå, ÷òî‑òî íåâûíîñèìîå ãîíèò èõ íà ïîãèáåëü! Èëè ýòî ñîâïàäåíèå ïîñëåäíèõ ïîìûñëîâ íàøèõ? Â îäèí äåíü è ÷àñ! Êàæåòñÿ, ÿ íà÷èíàþ ïîíèìàòü, íà÷èíàþ óëàâëèâàòü, ÷òî äâèæåò êèòàìè, îáðåêàþùèìè ñåáÿ íà ñìåðòü. Æàëü, ÷òî íå ñóìåþ ãëóáæå ïðîíèêíóòü â ñóòü ýòîãî ÿâëåíèÿ, íåò óæå âðåìåíè, ÷òîáû ïîñòè÷ü ýòó ïîòðÿñàþùóþ çàãàäêó æèçíè. Âîò òàê æå áûëî è ñ Ðîáåðòîì Áîðêîì. ß íà÷àë ïîíèìàòü ãëó‑áèíó åãî ìûøëåíèÿ, ïðî÷òÿ åãî ñòàòüþ. Íî çà íàïèñàííûì òàèëîñü åùå ÷òî‑òî, íåäîñêàçàííîå. ß æäàë, ÷òî ìû îòêðîåìñÿ äðóã äðóãó, è ÿâèòñÿ íàì íîâîå ïîíèìàíèå Äóõà. Íî íå óñïåëè, íå ñóæäåíî, îêàçàëîñü. Òàê è ñ êèòàìè. Îáëàäàé îíè ðå÷üþ, ñêîëüêî áû ìû ïîçíàëè… Íî ìíå óæå ïîçäíî… Ìíå êàæåòñÿ, ÿ ñëûøó èõ. Êèòû çîâóò ìåíÿ ñ ñîáîé. È ÿ óõîæó ñ êèòàìè… ß òîæå êèò, óáèâàþùèé ñåáÿ, âûáðàñûâàÿñü íà áåðåã. È ïîñëåäíåå — îáðàùàþñü ê Ðîáåðòó Áîðêó. ß âèíîâåí ïåðåä òîáîé, è ÿ èäó ê òåáå âìåñòå ñ êèòàìè… Ïðîùàéòå…
Âñå, ÷òî ïîñëåäîâàëî çàòåì ñ íåîòâðàòèìîé íàãëÿäíîñòüþ, ïîäåéñòâîâàëî íà çðèòåëåé îøåëîìëÿþùå. Ôèëîôåé óõîäèë èç æèçíè íà âèäó ó âñåãî ìèðà, ó âñåõ, êòî â òîò ìîìåíò íàõî‑äèëñÿ ó òåëåýêðàíîâ. Êàæäîå äâèæåíèå êîñìè÷åñêîãî ìîíàõà ïîäòâåðæäàëî åãî ðåøèìîñòü. Âñå ïîíèìàëè — îíè ïðèñóòñòâóþò ïðè ïóáëè÷íîì ñàìîóáèéñòâå. È íèêòî íå ìîã íè ïðåäîòâðàòèòü òîãî, ÷òî áûëî Ôèëîôååì çàäóìàíî, íè îêëèêíóòü åãî íà ïîðîãå…
Â çàëå âîöàðèëàñü íàïðÿæåííåéøàÿ òèøèíà. Íèêòî íå øåâåëüíóëñÿ, íèêòî íå ïîäàë ãîëîñà. Âñå âçîðû áûëè ïðèãâîæäåíû ê ýêðàíó, íà êîòîðîì ïðîòåêàëè ïîñëåäíèå ìãíîâåíèÿ æèçíè êîñ‑ìè÷åñêîãî ìîíàõà. Ýíòîíè Þíãåð âäðóã ïîíÿë, ÷òî ñâîáîäà ñìåðòè åñòü èñïîëèíñêàÿ òðàãåäèÿ äóõà, íè÷åì íå êîìïåíñèðóåìàÿ, íè÷åì íå èçìåðèìàÿ. Òåì âðåìåíåì Ôèëîôåé íàäåë íà ãîëîâó ãðîìîçäêèé êîñìè÷åñêèé øëåì. Áûëî âèäíî, êàê îí ïðèñòåãíóë åãî ê âîðîòó êîìáèíåçîíà. È ñ ýòîé ìèíóòû âûðàæåíèå ëèöà åãî ñòàëî íåðàçëè÷èìî. Âñå áûëî ãîòîâî. Ïðåäñòîÿëî èäòè ê âûõîäó çà áîðò. Ôèëîôåé îãëÿíóëñÿ, âîçìîæíî, ÷òî‑òî ñêàçàë, íî ñëîâ óæå áûëî íå ñëûøíî. Ïðîùàëüíî ìàõíóâ ðóêîé, îí íàïðàâèëñÿ ê ëþêó, ÷òîáû âûáðîñèòüñÿ â îòêðûòûé êîñìîñ. Ñòâîðêè ëþêà ðàçäâèíóëèñü, è Ôèëîôåé øàãíóë â ïóñòîòó.
Îí øàãíóë â ìåæçâåçäíîå ïðîñòðàíñòâî, î÷óòèâøèñü îäèí íà îäèí ñ áåñêîíå÷íîñòüþ, ãäå íå áûëî íè âåðõà, íè íèçà, íè ñòîðîí, íè ãîðèçîíòà, íè ãðàíèö, íè èçìåðåíèé.
Îí çàâèñ â ïàðåíèè è ïîïëûë â íèêóäà, âñå äàëüøå è äàëüøå îò êîñìè÷åñêîãî êîðàáëÿ…
Îí ïëûë, çàâèñàÿ â íåâåñîìîñòè, è âñêîðå èñ÷åç èç ïîëÿ çðåíèÿ…

Глава одиннадцатая

Киты, выбросившиеся на берег, издыхали на мелководье мучительно и страшно, тараща выпученные глаза. Их туши валялись в разных местах, как обуглившиеся от пожара горы.
И кружила Земля вокруг Солнца…

На другое утро все газеты мира выкрикнули в один голос на первых полосах: «Первый акт самоубийства в космосе!», «Космический монах Филофей освободил человечество от тяжких испытаний знаком Кассандры!», «Царство ему Небесное!», и еще многое в этом же сенсацион‑ном духе пронеслось по газетам, телеэкранам и радиоканалам…
В «Трибюн» было опубликовано несколько экстренных строк от Энтони Юнгера: «Отцы мои, Филофей и Роберт Борк, проложили след, по которому я пойду дальше…» Но были и злорадно торжествующие выкрики: «Самозваному монаху не требуется Возне‑сения в Небеси. Он уже в космосе кверху пузом!» Среди прочих ошеломительных новостей снова, уже в который раз, появилось загадочное сообщение: «На Западном побережье Атлантики большое стадо китов выбросилось из океана на материк. Все животные погибли».
Еще одно сообщение, странное, нелепое, было перепечатано из российских газет: «Минув‑шей ночью на Красной площади неизвестным лицом была заброшена на мавзолей мертвая птица — сова. Взрывного устройства при ней не обнаружено».
Два дня спустя состоялись похороны Роберта Борка. На кладбище было покойно. Осень. Чистое небо. В минуты прощальной молитвы Энтони Юнгер глянул ввысь и подумал о том, что оба они, выбравшие путь истины, заняли предначертанные им места: один — в космических пространствах, в потоках бесконечности, другой — в недрах земли, в сгустке вечности…
И с ними Истина…

Эпилог

«Время у меня на бикфордовом шнуре. И я спешу набрать на компьютере свое прощальное письмо. И вот поразительно, мне выдалось напоследок: я вижу сейчас, как на Земле световой день сменяется затемнением ночи, чтобы затем смениться заново рожденным днем. Вот оно наглядное течение вечности, вот она зримая нескончаемость Времени. Но для созерцающего с орбиты субъекта настал предел. 
В масштабах Вселенной век человека — это век мухи. Но человек одарен мышлением, и это удлиняет его жизнь. Но бывает и наоборот — резко сокращает. Сколько раз я безотчетно наблюдал таинство смены дня и ночи, не предполагая, что сам же и поставлю для себя на этом последнюю точку. Потому что настал мой Судный день, конечный день в моей многогрешной жизни. И Судный день уйдет вместе со мной, как и все, что связано с жизнью любого человека. Я сам определил себе Судный день, и в том моя горькая привилегия и обреченность. 
После того, как я допишу эти строки, я выступлю, если удастся, на космической пресс‑конференции. А потом я должен буду свести счеты с жизнью, покончить с собой. Таков мой приговор себе. Я разрушил самосознание общества. Я ненавидим миллионами людей. Я повинен в смерти Роберта Борка. Я в тупике. Я должен исчезнуть, перестать существовать. Иного исхода нет. 
И хотя говорят, что перед смертью не надышишься, мне требуется досказать, договорить напоследок. Казалось бы, не все ли равно всеми проклятому на Земле, что станется с опостылевшим миром? Казалось бы, трава не расти! Пусть все катится в тартарары! Но я и на пороге уготованной себе смерти не могу скрыть своей тревоги: что станется с людьми, как откликнется завтра в умах и душах людских история с тавром Кассандры? Ведь, что бы то ни было, истина, преданная анафеме, не перестает быть истиной. Сегодня отвергнутая проблема завтра возникнет вновь, и никуда от этого не деться. 
Судный день мой настал. Он был неотвратим. Обратного пути мне нет. Я оставляю вам, люди, свою исповедь. Из нее вам откроется, кто я, назвавший себя впоследствии космическим монахом, откуда я родом, как прожил годы жизни, чем занимался, как далось мне роковое открытие тавра Кассандры… 
Прощаясь, скажу еще. Самые неожиданные переживания и мысли посещали меня в космосе. Не знаю, чем это объяснить. Всякий раз, глядя из космоса на Землю в поволоке облаков, думал я восхищенно: Боже, какое великое творение Земля! Ведь и Солнце, наверное, существует ради Земли, населенной людьми, а иначе к чему все это? Мир надобен человеку — оттого он и есть, чтобы человек его осознавал, оттого он и существует. А иначе к чему вся эта галактика, какой смысл? Да и сам Бог!! Он надобен человеку — оттого он и Бог, оттого он и есть! Но заслуживает ли человек этих мировых начал? Этого грандиозного мироустройства? Вот загадка Вселенной! 
Ну, мне пора. Осталось совсем немного. Скоро я выброшусь, выпрыгну из станции в открытое пространство. Далеко от Земли. Очень далеко. И смолкну. 
Простите меня. 
Филофей». 

Письмо Филофея и текст его Исповеди на русском языке были переданы с борта бывшей обители космического монаха в первые же дни после прибытия туда команды астронавтов. В оперативном донесении командира корабля сообщалось, что в памяти персонального компьютера сохранилось оставленное Филофеем завещание, где он, обращаясь к будущему персоналу космической станции, просил передать хранившуюся в компьютере его Исповедь в распоряжение Энтони Юнгера. «Энтони Юнгер вправе поступить с моими записями так, как сочтет нужным».
Текст был озаглавлен: «О пережитом, с тобой и после».
И далее говорилось:
«Никогда не предполагал прежде, что окажусь на орбитальной станции в космосе. Сюда привела меня наука. Но никто не знает, что в космос я отправился не только с научными целями, что я изгнанник, сам себя изгнавший за пределы Земли, сам себя объявивший впоследствии космическим монахом. Наверное, мне можно было бы назваться и „íåâîçâðàùåíöåì“, êàê â áûëûå âðåìåíà íàçûâàëè ñåáÿ òå, êòî ïî ïîëèòè÷åñêèì èëè êàêèì‑ëèáî äðóãèì ïðè÷èíàì îòêàçûâàëñÿ âåðíóòüñÿ èç‑çà ãðàíèöû íà ðîäèíó, â Ñîâåòñêèé Ñîþç, è òåì ñàìûì áðîñàë íà âèäó ó âñåãî ìèðà âûçîâ âëàñòÿì âåëèêîé äåðæàâû.
Íî íåò, ïîæàëóé, òóò ñëó÷àé äðóãîé. ß íå èçãíàííèê è íå íåâîçâðàùåíåö, ýòî òðóäíî îáúÿñíèìûé óõîä â ñåáÿ, óõîä â ñåáÿ ÷åðåç êîñìîñ. Èíòåãðàöèÿ äóõà ñ êîñìîñîì, åñëè íà òî ïîøëî, õîòÿ ýòî, ìîæåò áûòü, çâó÷èò è âûñîêîïàðíî. Íî ïðåáûâàíèå â êîñìîñå îêàçàëîñü ëîãè÷åñêèì çàâåðøåíèåì âñåé ìîåé æèçíè, âûñøåé è êîíå÷íîé òî÷êîé ìîåãî ðàçâèòèÿ. Äîëæíî áûòü, â ýòîì áûëà ñâîÿ íåîáõîäèìîñòü, èçíà÷àëüíîå ïðåäîïðåäåëåíèå, ñóäüáà. Òðóäíî ïîâåðèòü, ÷òî òàêîå ìîæåò áûòü, íî ÷åãî íå áûâàåò íà ñâåòå…
À çà÷èíàëàñü îíà, ñóäüáà ìîÿ, òîæå íå òàê, êàê ó âñåõ. Âñþ æèçíü ïî ýòîé ïðè÷èíå ñòàðàëñÿ ÿ íå çàòðàãèâàòü ýòó âå÷íî îòîäâèãàåìóþ ìíîþ â òåíü òàéíó ìîåãî ïðîèñõîæäåíèÿ, òî÷íåå, ðîæäåíèÿ.
ß áûë ïîäáðîøåí ìëàäåíöåì, çàêóòàííûì ïîâåðõ îäåÿëà â ìåøêîâèíó, íà êðûëüöî äåòñêîãî äîìà. Îòñþäà ìîÿ ôàìèëèÿ — Êðûëüöîâ, êîòîðóþ ìíå ïðèäóìàëè â äåòäîìå. Íàçâàëè ìåíÿ Àíäðååì è îò÷åñòâî èçâëåêëè îòñþäà æå — Àíäðååâè÷. Êðûëüöîâ Àíäðåé Àíäðååâè÷. Ïðîèçîøëî ýòî ïå÷àëüíîå ñîáûòèå, êàê ñêàçàëè ìíå, â êîíöå 1942 ãîäà, â çèìíåå ñíåæíîå ðàííåå óòðî. ß òî óòðî ñìóòíî ïîìíþ, õîòÿ íèêòî, êîíå÷íî, â ýòî íå ïîâåðèò. Íî ÷òî äåëàòü, ÿ ãîâîðþ òàê, êàê åñòü. À ïîìíþ ÿ æåñòêèé ñêðèï ñíåãà ïîä íîãàìè ìàòåðè. Ïîìíþ, êàê îíà áûñòðî øëà òåì çèìíèì óòðîì. Ïîìíþ, êàê îíà ñóäîðîæíî ïðèæèìàëà ìåíÿ ê ãðóäè, òî è äåëî èñïóãàííî âçäðàãèâàÿ, è ÿ ñëûøàë ñêâîçü íàøè òåëà, êàê ãóëêî è áîëüíî áèëîñü åå ñåðäöå. Îíà øóìíî äûøàëà íà õîäó è âñå âðåìÿ ÷òî‑òî ïðèãîâàðèâàëà òîðîïëèâî, ÷òî‑òî øåïòàëà ìíå, êàêèå‑òî ñëîâà, åäâà íå ïëà÷à è ñèëÿñü ñäåðæàòü ñëåçû. Â òîò ÷àñ, êîãäà îíà íåñëà ìåíÿ, ÷òîáû îñòàâèòü íà êðûëüöå äåòñêîãî äîìà, ÿ âèäåë ñêâîçü ùåëü îäåÿëüöà åå ëèöî, ãëàçà ñ ðåñíèöàìè, çàïîðîøåííûìè ñíåãîì, è ââåðõó ñåðîå íåáî, ïàäàâøèå õëîïüÿ ñíåãà. Ñíåã êðóæèë. È âîçìîæíî, îíà øåïòàëà ìíå: «À òû çàïëà÷ü, ãðîìêî çàïëà÷ü, ÷òîáû òåáÿ áûñòðåå óñëûøàëè!» Êîãäà îíà ïîëîæèëà ìåíÿ íà êðûëüöå, ÿ íå ñðàçó ïîíÿë, ê ÷åìó ýòî. Ìíå áûëî õîëîäíî, ÿ ìåðç, è ÿ æäàë, ÷òî îíà âåðíåòñÿ è âîçüìåò ìåíÿ íà ðóêè. Íî îíà ñòîÿëà â ñòîðîíå, ñïðÿòàâøèñü çà êóñòàìè â ñóãðîáå, è íå ïîäõîäèëà. È òîãäà ÿ çàïëàêàë, ãðîìêî çàïëàêàë, è ïîòîì îòêðûëàñü äâåðü, êòî‑òî ïîäîøåë, ïîäíÿë ìåíÿ íà ðóêè è óíåñ…
À ïî÷åìó ÿ ãîâîðþ î ñóãðîáå, — ïîòîìó ÷òî ýòî åäèíñòâåííîå, ÷òî ìíå ðàññêàçûâàëè ïîòîì: ìîë, îáíàðóæèëè ñëåäû ìàòåðè â ñóãðîáàõ è áîëüøå íèãäå íèêàêèõ ñëåäîâ…
Òåïåðü ÿ ïðåäñòàâëÿþ, êàêîâî åé áûëî òàì ñòîÿòü, çà êóñòàìè, è íå ïîäõîäèòü íà çîâ ñâîåãî áðîøåííîãî äèòÿòè… È ÷àñòî ñíèòñÿ ìíå îäèí è òîò æå ñîí — âîò èäó ÿ ïî ãëóáîêèì ñóãðîáàì, èùó åå ñëåäû, à ñëåäû óâîäÿò â òåìíûé ëåñ, è æóòêî ìíå, õîëîäíî, ñíåãîì çàíîñèò. È êðè÷ó ÿ: «Ìàìà! Ìàìà!» — è ïðîñûïàþñü…
Íî ÷òî çàñòàâèëî ìîþ ìàòü â òî ñòðàøíîå óòðî ðåøèòüñÿ íà òàêîé ñòðàøíûé ïîñòóïîê? Åñëè áû çíàòü! Êòî áûë ìîé îòåö? Çíàëà ëè ýòî îíà ñàìà? È ìíîãî åùå ïîäîáíûõ âîïðîñîâ îñòàëîñü äëÿ ìåíÿ áåç îòâåòà, çàãàäêîé íà âñþ æèçíü.
Â äåòäîìå íèêòî ñî ìíîé íå çàâîäèë ðàçãîâîðîâ íà ýòó òåìó, äà è ñàì ÿ íå ñòðåìèëñÿ, õîòÿ ïîä÷àñ è õîòåëîñü ïîäåëèòüñÿ ñ êåì‑íèáóäü ñâîèìè ïåðåæèâàíèÿìè, íî, êðîìå òîãî, ÷òî ÿ ïîìíèë, êàê ìàòü íåñëà ìåíÿ íà ðóêàõ â òî ñíåæíîå çèìíåå óòðî, ñêàçàòü ìíå áûëî íå÷åãî. Äà è íèêòî íå ïîâåðèë áû, ÷òî ÿ ÷òî‑òî ïîìíþ.
Áûëà, îäíàêî, îäíà‑åäèíñòâåííàÿ æåíùèíà íà ñâåòå, êîòîðàÿ ïî÷åìó‑òî ñêëîííà áûëà âûñëóøèâàòü ìåíÿ, íå âûñêàçûâàÿ ñîìíåíèé, — Âàëåðèÿ Âàëåíòèíîâíà, èëè, êàê åå çâàëè ñîñëóæèâöû, Âàâà. Ìû, äåòè, òîæå çâàëè åå Âàâà, òåòÿ Âàâà, è â ýòîì áûëî íå÷òî äîìàøíåå, ðîäñòâåííîå. È, êîíå÷íî, òåòÿ Âàâà áûëà ñàìîé ëþáèìîé íàøåé âîñïèòàòåëüíèöåé.
Íàø äåòäîì íàõîäèëñÿ íà îêðàèíå ãîðîäà Ðóçû, ðÿäîì ñ ïîñåëêîì Ìàëååâêà. Ýòî ïðèìåðíî â ñòà êèëîìåòðàõ îò Ìîñêâû. Äåòäîì íàø №157 áûë ñîçäàí ñðàçó æå ïîñëå îòñòóïëåíèÿ íåìåöêèõ âîéñê èç Ïîäìîñêîâüÿ êàê ïðèþò äëÿ îñèðîòåâøèõ äåòåé ïðèôðîíòîâîé ïîëîñû. Òàê âîò Âàâà â òî âðåìÿ ðàáîòàëà ïî ñîñåäñòâó, â Äîìå òâîð÷åñòâà êîìïîçèòîðîâ, ðàñïîëîæåííîì â Ðóçå, â ëåñîïàðêå. Ýòî áûë, ïî ñóòè, ïèòîìíèê ñîâåòñêèõ êîìïîçèòîðîâ. Çäåñü, æèâÿ íà êàçåííîì êîøòå, êàæäûé â ïåðñîíàëüíîì êîòòåäæå, êîìïîçèòîðû ðàçíûõ êðàåâ è ðåñïóáëèê ñî÷èíÿëè ìóçûêó âåêà — òîðæåñòâåííûå êàíòàòû è õîðàëû, ïðîñëàâëÿþùèå ñàìîãî âåëè÷àéøåãî âîæäÿ âñåõ âðåìåí è îòöà íàðîäîâ òîâàðèùà Ñòàëèíà… Ñþäà èíîãäà ïðèåçæàëè âûñîêèå ïàðòèéíûå äåÿòåëè íà ïåðâîå ïðîñëóøèâàíèå ïðîèçâåäåíèé, ïîñâÿùåííûõ ýòîìó ÷åëîâåêó, ñòàâøåìó èç ñûíà ñàïîæíèêà ïîâåëèòåëåì XX âåêà. Èíîãäà çäåñü óñòðàèâàëèñü è øåôñêèå êîíöåðòû, êóäà äîïóñêàëèñü è ìû, äåòäîìîâöû. Òåòÿ Âàâà áûëà àäìèíèñòðàòîðîì Äîìà òâîð÷åñòâà, íî, âïðî÷åì, îíà è ñàìà áûëà íåïëîõèì ïèàíèñòîì. È ýòî ïðèâåëî åå ïîñëå âîéíû â íàø äåòñêèé äîì â êà÷åñòâå ìóçûêàëüíîãî ðóêîâîäèòåëÿ.
Ñ îñåíè ñîðîê ïåðâîãî è äî âåñíû ñîðîê âòîðîãî â Ðóçå è åå îêðåñòíîñòÿõ ñòîÿëè íåìåöêèå òàíêîâûå âîéñêà. ß ê ýòèì ñîáûòèÿì, ïîíÿòíî, íèêàêîãî îòíîøåíèÿ íå èìåë, íî ìåæäó âðåìåíåì ìîåãî ðîæäåíèÿ è ìîåé ñóäüáîé ïîäêèäûøà áûëà, âèäèìî, êàêàÿ‑òî ñâÿçü, âî âñÿêîì ñëó÷àå, ÿ çíàþ, ÷òî òåòÿ Âàâà íàä ýòèì çàäóìûâàëàñü è â ðàçãîâîðàõ ñî ìíîé, óæå ïîäðîñòêîì, áûâàëî, íà ýòî íàìåêàëà. Îíà ñàìà ïåðåæèëà ïî÷òè ïîëóãîäîâóþ íåìåöêóþ îêêóïàöèþ â Ðóçå è ìíîãîå ïîìíèëà. Êîãäà ìû îñòàâàëèñü ñ íåé îäíè â ìóçûêàëüíîé êîìíàòå, îíà ó÷èëà ìåíÿ íîòíîé ãðàìîòå, íî, ñëó÷àëîñü, ðàçãîâîð íàø âûõîäèë çà ïðåäåëû ìóçûêàëüíûõ ñòóäèé.
Âàâà, Âàâà! Õîòåë áû ÿ èìåòü òàêóþ ìàòü, íåçàìåòíî ñòàðåþùóþ íà ãëàçàõ, ðîäèìóþ, áëèçêóþ äóøó. È âîò ÷òî èíòåðåñíî, ó ìåíÿ íèêîãäà íå áûëî ðÿäîì ìàòåðè, à ó Âàâû íå áûëî äåòåé. Òðóäíî ñêàçàòü, ïî÷åìó òàê ñëîæèëàñü æèçíü ýòîé æåíùèíû, ÷òî ïîìåøàëî åé èìåòü ðåáåíêà. Íå îäèíî÷åñòâî ëè åå áûëî ïðè÷èíîé òîãî, ÷òî îíà òàê ïðèêèïåëà ê äåòÿì‑ñèðîòàì?
— Àíäðþøà, — ãîâîðèëà îíà ìíå, — òû, êîíå÷íî, ñòðàäàåøü îòòîãî, ÷òî òû îêàçàëñÿ ïîäêèäûøåì. ß òåáÿ ïîíèìàþ. Êàê îá ýòîì íå äóìàòü. Íî îò òàêèõ ìûñëåé íå ñòàíîâèòñÿ ëåã÷å. Ïîïðîáóé, ïîñìîòðè íà ñåáÿ ñî ñòîðîíû. È òû óâèäèøü äðóãîå. Åñëè ÿ íå îøèáàþñü, Áîã äàë òåáå, Àíäðþøà, áîëüøèå ñïîñîáíîñòè. ×åñòíîå ñëîâî! Âñïîìíèøü êàê‑íèáóäü ìîè ñëîâà. Ó òåáÿ ñâåòëàÿ ãîëîâà, òû î÷åíü îäàðåííûé ìàëûé. Âîò âçÿòü äàæå ìóçûêó, èç òåáÿ ìîã áû ïîëó÷èòüñÿ õîðîøèé ìóçûêàíò. Íî êåì áûòü, ýòî òû óæ ñàì ðåøèøü. Ìóçûêîé ìîæåøü çàíèìàòüñÿ äëÿ ñåáÿ, à ëþäÿì ñëóæèòü èíûìè äåëàìè. Âîò çàêîí÷èøü øêîëó, ïîéäåøü ó÷èòüñÿ äàëüøå, ñàì áóäåøü ñòðîèòü ñâîþ æèçíü. È âñå äîðîãè îòêðîþòñÿ ïåðåä òîáîé, Àíäðþøà, ñ òâîèìè‑òî äàðîâàíèÿìè. È íè÷òî òåáå íå ïîìåøàåò. Ïóñòü íè÷åãî íå èçâåñòíî î òâîåé ìàòåðè, íî âåäü è êòî òâîé îòåö, — òîæå àáñîëþòíî íå èçâåñòíî, è ÷òî èìåííî òîëêíóëî, ÷òî ïðèíóäèëî òâîþ ìàòü îòðå÷üñÿ îò ñîáñòâåííîãî ðåáåíêà è èñ÷åçíóòü, òðóäíî ñêàçàòü. Òàê âîò, ïî‑ìîåìó, òû íå äîëæåí åå îñóæäàòü. Íåò, íåëüçÿ íåíàâèäåòü ìàòü, äàæå åñëè îíà è âèíîâàòà. Íå ñåðäèñü, åñëè ñêàæó: òû äîëæåí áûòü áëàãîäàðåí åé. Äà! Òåáå ýòî êàæåòñÿ ñòðàííûì. Íî ïîäóìàé, Àíäðþøà. Ýòî îò íåå, îò ðîäèòåëåé òâîèõ ó òåáÿ îòëè÷íûå ñïîñîáíîñòè, òû èõ ïåðåíÿë ïî íàñëåäñòâó, ïîëó÷èë îò ìàòåðè, îò íåå è ÷åðåç íåå. Íèêòî íå çíàåò, ÷åãî åé ýòî ñòîèëî — áðîñèòü òåáÿ. Ðàç óæ îíà ïîøëà íà ýòî, çíà÷èò, èíîãî âûõîäà ó íåå íå áûëî. Ýòî, íàâåðíî, áûëà åäèíñòâåííàÿ âîçìîæíîñòü ñîõðàíèòü òåáå æèçíü. Ïî÷åìó, ÿ íå ìîãó ñêàçàòü. Íå çíàþ. È íèêòî íå çíàåò. Íî òî, ÷òî ó ìàòåðè òâîåé íå áûëî äðóãîãî âûõîäà, è òîëüêî òàê ìîãëà îíà ñïàñòè òåáÿ, â ýòîì ÿ óáåæäåíà. Äà, ðèñê áûë âåëèê, íî, êàê âèäèøü, òû æèâ è çäîðîâ. ×òî‑÷òî, à äåòäîìà â íàøåé ñòðàíå — íå ïóñòîå äåëî. Ïî ñåáå ìîæåøü ñóäèòü. È îïÿòü æå îò ìàòåðè, ÷åðåç íåå, òû è ñîáîþ íåäóðåí, è ðîñòîì íå îáèæåí, è òåëîì íå ñëàá. Ìíîãîå òåáå äàíî îò ïðèðîäû, çíà÷èò, îò ìàòåðè. Ìîé òåáå ñîâåò: èñõîäè èç òîãî, ÷òî äðóãîãî âûõîäà ó òâîåé ìàòåðè íå áûëî. Âûðàñòåøü, åùå ìíîãîå ïîéìåøü.
Ñ ãîäàìè ÿ ïðèõîäèë ê âûâîäó, ÷òî Âàâà èìåëà â âèäó êàêèå‑òî èñêëþ÷èòåëüíûå îáñòîÿòåëüñòâà, íå÷òî, íå ïîäëåæàùåå îòêðûòîìó îáñóæäåíèþ. Òðóäíî ñêàçàòü, íàñêîëüêî îíà ñàìà áûëà â ñâîèõ ïðåäïîëîæåíèÿõ óâåðåíà. ×åðåç íåñêîëüêî ëåò, êîãäà ÿ ó÷èëñÿ óæå â Ìîñêâå, â óíèâåðñèòåòå, Âàâà óìåðëà. È îñòàëàñü ñî ìíîé íà âñþ æèçíü îäíà íå÷àÿííàÿ îáìîëâêà Âàâû, âåðñèÿ áåç êàêèõ‑ëèáî ôàêòîâ, åå ïîäòâåðæäàþùèõ ëèáî îïðîâåðãàþùèõ.
ß ó÷èëñÿ óæå â äåâÿòîì êëàññå, êîãäà ðÿäîì ñ íàìè, â ïîñåëêå Ìàëååâêà, ñëó÷èëîñü áîëüøîå íåñ÷àñòüå. Æåíùèíà è åå äî÷ü ñåìíàäöàòè ëåò ïîêîí÷èëè ñ ñîáîé. Ìàòü ïîâåñèëàñü, è äî÷ü ñäåëàëà òî æå ñàìîå âñëåä çà íåé. Æèëè îíè îäèíîêî. Ìàòü ðàáîòàëà óáîðùèöåé â êîìïîçèòîðñêîì Äîìå òâîð÷åñòâà, äî÷ü ó÷èëàñü, ïîäðàñòàëà, íî âñå çíàëè, ÷òî ðîäèëà ýòà æåíùèíà ñâîþ äî÷ü ñïóñòÿ ïîëãîäà ïîñëå îòñòóïëåíèÿ íåìåöêèõ âîéñê èç Ïîäìîñêîâüÿ, è íè äëÿ êîãî íå áûëî ñåêðåòîì, ÷òî ðîäèëà îíà äî÷êó îò íåìåöêîãî ñîëäàòà, òî åñòü îò çàõâàò÷èêà, îò îêêóïàíòà, îò ôàøèñòà è òîìó ïîäîáíîå. Ñîñåäè íå äàâàëè åé æèòüÿ, â øêîëå äåâî÷êå íå áûëî ïðîñâåòà… Â òîò äåíü, ïîòðÿñåííàÿ òðàãè÷åñêèì ñîáûòèåì, Âàâà êàê‑òî ñòðàííî îáìîëâèëàñü, ñàìà, áûòü ìîæåò, òîãî íå çàìåòèâ, íî ÿ áîëåçíåííî çàïîìíèë åå ñëîâà: «Íå ìîãó â ñåáÿ ïðèéòè, Íàòàëüÿ, — ãîâîðèëà îíà îäíîé èç âîñïèòàòåëüíèö. — Êàêîé óæàñ! Êàêàÿ ëþòàÿ ñìåðòü! Ìàòü è äî÷ü íàêëàäûâàþò íà ñåáÿ ðóêè… Äî ÷åãî ìîæíî äîâåñòè ëþäåé! È ïîäóìàòü òîëüêî, çà ÷òî?! Äà, âîéíà âîéíîé, ó íåå ñâîé ñ÷åò. Âîþþò, óáèâàþò. Íî ñêîëüêî æå ìîæíî çëîì èñõîäèòü, óíèæàòü, òûêàòü â ãëàçà?! Íó, ñëó÷èëîñü, íó, ðîäèëà îíà, áåäíàÿ, íà ñâîå ãîðå îò íåìöà. Õëåáíóëà ëèõà. Íî çà ÷òî æå åé òàê ìñòèòü, êàêàÿ äèêîñòü! À äåâ÷îíêà ïðè ÷åì?! Â êîíöå êîíöîâ, íèêòî íå âûáèðàåò ñåáå îòöà, ìàòü, ó êàæäîãî — êàêèõ Áîã ïîñëàë. Çà ÷òî èì íå äàâàëè æèòüÿ?! Äà íåóæåëè ëó÷øå áûëî áû, åñëè áû áðîñèëà ìàòü ñâîåãî ðåáåíêà ïîä äâåðü ïîäêèäûøåì, à ñàìà áû èñ÷åçëà ñ ãëàç äîëîé, ÷òîáû íèêîãäà î íåé íè ñëóõó, íè äóõó, ÷òîáû óìåðåòü çàæèâî, ÷òîáû ïðîâàëèòüñÿ, êàê â ìîãèëó, — òîëüêî ÷òîá åå ðåáåíîê áûë, êàê âñå…» Ñ òåõ ïîð ïðîêëþíóëàñü âî ìíå ìûñëü, êàê öûïëåíîê èç ñêîðëóïû â óðî÷íûé ÷àñ: à ÷òî, åñëè è ìîé îòåö áûë êàê ðàç òàêèì, ÷òî ìàòåðè òîëüêî è îñòàâàëîñü, ÷òî êèíóòü ìëàäåíöà ïîä äâåðü è ñàìîé áåæàòü ïîñêîðåå ïðî÷ü, íàâñåãäà, íåîáðàòèìî, íàâåêè…
ß ïûòàëñÿ ïðåäñòàâèòü ñåáå, âîîáðàçèòü, êàê è ïðè êàêèõ îáñòîÿòåëüñòâàõ ìîãëî ñëó÷èòüñÿ ïîäîáíîå. Âñÿêîå äóìàëîñü, ïî‑âñÿêîìó ãàäàëîñü. È áûëî ñîñòîÿíèå ïóñòîòû, îòîðâàííîñòè, áðîøåííîñòè. Äîëæíî áûòü, òàêîå ñîñòîÿíèå èñïûòûâàåò ÷åëîâåê, îñòàâøèéñÿ çà áîðòîì êîðàáëÿ â ìîðå… Êîðàáëü èñ÷åçàåò, íå îòêëèêàÿñü íà çîâ, è íèêîãî âîêðóã, âîëíû, ìîðå. È íåò áåðåãîâ… Íî êòî‑òî âåäü ñêèíóë åãî â ýòî ìîðå?! Êòî?
Õîòåëîñü çíàòü, õîòåëîñü îòâåòèòü ñåáå íà ýòîò âîïðîñ, íå ïîéìó, äëÿ ÷åãî òðåáîâàëîñü ìíå ýòî çíàòü, êàêîé ñìûñë áûë â ýòîì. Â ñàìîì äåëå, ÷òî áû ýòî ìíå äàëî? Íè÷åãî. Íî óæàñíî õîòåëîñü çíàòü: åñëè îòöîì ìîèì äåéñòâèòåëüíî áûë íåìåöêèé ñîëäàò, òî, ÷òî ñ íèì ïîòîì ñòàëîñü? Â ãîëîâó âäðóã ïðèõîäèëà íàèâíåéøàÿ, íåëåïåéøàÿ ìûñëü — à çà÷åì åìó íàäî áûëî ñòàòü ìîèì ðîäèòåëåì, êòî åãî ïðîñèë îá ýòîì, êòî ïðîñèë åãî ïðîøàãàòü ÷åðåç âñþ Åâðîïó, ÷òîáû çàðîäèòü ìåíÿ è êàíóòü â íåèçâåñòíîñòü? Äà, õî÷åøü çíàòü ñâîå ïðîèñõîæäåíèå, õî÷åøü, íî íå ìîæåøü, íî ïðîäîëæàåøü äóìàòü. Õîòåëîñü çíàòü, êóäà ïîäåâàëàñü ðîäèâøàÿ ìåíÿ ìàòü. Äà, õîòåëîñü çíàòü, ÷òî ïîñòèãëî òîãî íåìåöêîãî ñîëäàòà, îòöà ìîåãî, îñòàëñÿ ëè îí æèâ èëè ñëîæèë ãîëîâó; à âäðóã îí æèâ, çäîðîâ, ïðåáûâàåò ãäå‑òî â Ãåðìàíèè è âåäàòü íå âåäàåò, ÷òî åñòü íà ñâåòå ó íåãî ñûí, ïîäêèíóòûé â ñîðîê âòîðîì ãîäó íà êðûëüöî äåòñêîãî äîìà… Òàê ýòî ÿ åãî ñûí. À åìó è äåëà íåò… À âäðóã óçíàåò êàêèì‑òî ÷óäîì è çàÿâèòñÿ?! Ñêàæåò, à âîò è ÿ, à ãäå ìîé ñûí? È ÷òî òîãäà? Êàê áûòü äàëüøå? Íî ê ÷åìó âñå ýòè ôàíòàçèè? Äàæå åñëè âñå ýòî äåéñòâèòåëüíî áûëî òàê, åìó‑òî, ýòîìó íåìöó, çà÷åì âñÿ ýòà èñòîðèÿ, çàáûòàÿ, êàê ïëåâîê, åìó‑òî çà÷åì òåðçàòüñÿ?..
Âîò òàêèå äèêèå, íåñóñâåòíûå ìûñëè ðîèëèñü âî ìíå. Íî î ÷åì áû íè äóìàëîñü â ýòîé ñâÿçè, ïåðåêðåñòêîì ñóäåá ëþäñêèõ íåïðåìåííî âûñòóïàëà âîéíà. È îáíàðóæèâàëàñü òðàãåäèÿ äåòåé, çà÷àòûõ âîéíîé, ðîäèòåëè êîòîðûõ ñãèíóëè â ðàçâåðçøåéñÿ ïðîïàñòè æèçíè. Õîëîäîì, îò÷óæäåíèåì, îòòîðæåíèåì, íåíàâèñòüþ âåÿëî èç òîé ïðîïàñòè. È âîçíèêàëî â äóøå ìîåé ÷óâñòâî âíóòðåííåãî ïðîòèâîñòîÿíèÿ âñåìó «íîðìàëüíîðîæäåííîìó», â îòëè÷èå îò ìåíÿ, ìèðó, õîòåëîñü äîêàçàòü èì, áëàãîïîëó÷íî ÿâèâøèìñÿ íà ñâåò, ñâîå áåññïîðíîå ïðåâîñõîäñòâî, õîòåëîñü, ÷òîáû îáùåñòâî óâèäåëî âî ìíå íåîáûêíîâåííóþ ëè÷íîñòü, óâèäåëî âî ìíå ãåíèÿ è âûíóæäåíî áûëî ïðèçíàòü ìîþ ãåíèàëüíîñòü, õîòåëîñü âñåãäà áûòü ãîòîâûì íà ñèëó îòâåòèòü ñèëîé, íà çëî îòâåòèòü çëîì…
Ñ ýòèì ïîïóòíûì âåòðîì è âûõîäèë ÿ â áîëüøóþ æèçíü. ß âñåãäà ïîìíèë, ÷òî ÿ îäèí, ñàì ïî ñåáå â ýòîì ìèðå. Ó ìåíÿ íå áûëî íè îòöà, íè ìàòåðè, íè áðàòüåâ, íè ñåñòåð, íè òåòîê, íè ïëåìÿííèêîâ, íè äâîþðîäíûõ, íè òðîþðîäíûõ — íèêîãî. ß áûë êàê áû ñâàëèâøèìñÿ ñ ëóíû. Âîçìîæíî, ýòî‑òî è ïîìîãëî… Äà, ÿ ñäåëàë áëåñòÿùóþ íàó÷íóþ êàðüåðó, ÿ âñåöåëî ïîñâÿòèë ñåáÿ íàóêå, ÷òî ïîçâîëèëî ñîâåðøèòü ãåíèàëüíûå — íå áóäó ñêðîìíè÷àòü — îòêðûòèÿ íà èçáðàííîì ìíîþ ïîïðèùå. Äà, ýòî òàê! ß ñëóæèë íàóêå, à íàóêà ñëóæèëà ìíå, ìîåé èçâåñòíîñòè, ìîèì àìáèöèÿì, ìîåìó ïîëîæåíèþ, ìîåìó êîíôîðìèçìó…

È âñå ýòî îáåðíóëîñü â èòîãå òîé ñóäüáîé, ÷òî ïðèâåëà ìåíÿ â êîñìîñ, íà îðáèòàëüíóþ ñòàíöèþ, ãäå ÿ ñàìî÷èííî îáúÿâèë ñåáÿ êîñìè÷åñêèì ìîíàõîì. Ýòî ñòàëî, êàê íè ïàðàäîêñàëüíî, ìîèì áåçûñõîäíûì àïîãååì. Íå áóäåò ìíå ìåñòà íà Çåìëå, ÿ ýòî ïîíÿë…
È òîëüêî çäåñü, â êîñìîñå, ÿ ïîíÿë, ÷òî ñóäüáà ïðåäîñòàâèëà ìíå óíèêàëüíóþ âîçìîæíîñòü îòêðûòî îïèñàòü ïðîæèòîå è ïåðåæèòîå, ïðèâåäøåå ê áåãñòâó â êîñìîñ. È ÿ ñêàçàë ñåáå: òû îáÿçàí áåñòðåïåòíî îñîçíàòü âñå, ÷òî áûëî, ïðèçíàòüñÿ âî âñåì ñåáå è äðóãèì. Â ýòîì ñóòü èñïîâåäè — íè ìàëåéøåé ïîùàäû ñåáå. Ñêàçàòü âñå, äî êîíöà.

À âåäü íà÷èíàëàñü âñÿ ýòà èñòîðèÿ, êàçàëîñü áû, ñ ñîâñåì ìàëîãî — ñ ñåìèíàðà â ìåäèöèíñêîì èíñòèòóòå, ãäå ÿ óâëåêñÿ èçó÷åíèåì ÷óäà çà÷àòèÿ è òàèíñòâà ÿâëåíèÿ ÷åëîâåêà íà ñâåò, âîçìîæíî, îïÿòü æå äâèæèìûé â ïîäñîçíàíèè êîìïëåêñîì ïîäêèäûøà, õîòÿ â ïîâñåäíåâíîñòè ÿ íèêîãäà íè ñ êåì íå îáñóæäàë ýòó áîëüíóþ äëÿ ìåíÿ òåìó è, ñëåäóåò ïîä÷åðêíóòü, â îêðóæåíèè ìîåì òîæå íèêîãäà íå âîçíèêàëî ïîäîáíûõ ðàçãîâîðîâ.
Äóìàþ, ÷òî äëÿ ðàáîòàþùèõ ñî ìíîé ÿ áûë âàæåí, ïðåæäå âñåãî, êàê íàó÷íûé ðóêîâîäèòåëü, êàê æåñòêèé øåô, êàê íåïðåðåêàåìûé àâòîðèòåò, ïîëüçóþùèéñÿ íåèçìåííîé ïîääåðæêîé âåðõîâ. È ÷òî ãðåõà òàèòü, ÿ íå ÷óæä áûë òîãî, ÷òî ÿâëÿåòñÿ, íà ìîé âçãëÿä, òðåêëÿòîé çàãàäêîé ëþäñêîãî ðîäà, íå ÷óæä áûë òùåñëàâèÿ è âëàñòîëþáèÿ. ß âñå âðåìÿ ñòðåìèëñÿ óòâåðäèòüñÿ â ñâîèõ è ÷óæèõ ãëàçàõ, óêðåïèòü ñâîé àâòîðèòåò. È êîãäà çà ñïèíîé ìîåé øåïòàëèñü: «Íàø ãåíäèê», — ýòî âîâñå íå îçíà÷àëî «íàø ãåíåðàëüíûé äèðåêòîð», à èìåëîñü â âèäó — «íàø ãåíèàëüíûé äèêòàòîð». È ìåíÿ ýòî íèñêîëüêî íå ñìóùàëî, íàïðîòèâ. Ýòî òðóäíî îáúÿñíèòü, íî íåíàñûòíàÿ, íåóòîëèìàÿ æàæäà âëàñòè — äåéñòâèòåëüíî îäíà èç íåïîñòèæèìûõ çàãàäîê ÷åëîâå÷åñòâà, è ÿ òîæå æàæäàë ïîâåëåâàòü, òðåáîâàë äèñöèïëèíû, òðåáîâàë áåñïðåêîñëîâíîãî ïîä÷èíåíèÿ îò ñîòðóäíèêîâ ñâîåé «çàêðûòîé» ëàáîðàòîðèè, à çàòåì, ñòàâ äèðåêòîðîì, è èíñòèòóòà; òàëàíò è äèñöèïëèíà — òàêîâà áûëà ìîÿ óñòàíîâêà ïðè ïîäáîðå êàäðîâ.
È áëàãîäàðÿ ýòîìó ê òîìó âðåìåíè, êîãäà ÿ îêàçàëñÿ â öåíòðå âíèìàíèÿ êàê ýêñïåðèìåíòàòîð, êàê äåðçêèé çà÷èíàòåëü íîâîãî, íåîæèäàííîãî íàïðàâëåíèÿ â áèîëîãèè, ÿ áûë óæå âåëè÷èíîé íå òîëüêî â íàóêå, íî è ïîëüçîâàëñÿ àâòîðèòåòîì êàê îðãàíèçàòîð, ðóêîâîäèòåëü. Äà, ìîÿ êàðüåðà ñêëàäûâàëàñü âåñüìà óäà÷íî, êàê ïîòîì ÿ ïîíÿë, íå áåç ñîäåéñòâèÿ çàèíòåðåñîâàííûõ èíñòàíöèé, íî ýòî ðàçãîâîð îñîáûé; ÿ æå, âäîõíîâëåííûé óñïåõàìè, ëåòåë íàä ïîëåì íàóêè, ïîäîáíî øìåëþ, âûðâàâøåìóñÿ, íàêîïèâ ñèëû, â ÿðîñòíûé ïîëåò; ÿ ëåòåë îò îòêðûòèÿ ê îòêðûòèþ, îãëóøàÿ ñåáÿ ãóëîì íå âåäîìûõ ïðåæäå íèêîìó çàìûñëîâ, ãîòîâûé ïîòåñíèòü íà ýòîé íèâå åäâà ëè íå ñàìîãî àâòîðà òåõíîëîãèè âå÷íîñòè — ñàìîãî Âñåâûøíåãî. Âåäü ÿ ñàìîëè÷íî ðåøàë, ïóñòü â ïðåäåëàõ íàó÷íûõ ýêñïåðèìåíòîâ, êîìó ðîäèòüñÿ íà ñâåò Áîæèé, êàê ðîäèòüñÿ, îò êàêèõ ðîäèòåëåé, íåçàâèñèìî îò òîãî, æåëàëè ëè áû îíè òîãî èëè íåò, åñëè áû çíàëè, ÷òî ÿ ìîãó ñîòâîðèòü èç èõ ñåìåíè…
Íåóäèâèòåëüíî, ÷òî òåïåðü ÿ ãîâîðþ ñåáå: îòñþäà è ñàìîìíåíèå òâîå! ×òî è ãîâîðèòü, ÿ áûë ïîèñòèíå îãëóøåí óìåíèåì óïðàâëÿòü çà÷àòèåì è ðîæäåíèåì ÷åëîâåêà.
Âïåðâûå ìûñëü î âîçìîæíîñòè âûâåäåíèÿ àíîíèìíî ðîæäàåìûõ ëþäåé ïóòåì èñêóññòâåííîãî îïëîäîòâîðåíèÿ âîçíèêëà ïî àíàëîãèè ñ èñêóññòâåííûì îñåìåíåíèåì ñåëüñêîõîçÿéñòâåííûõ æèâîòíûõ. Òàì, â çîîòåõíèêå, ýòî âñåãäà áûëî àêòóàëüíîé ïðîáëåìîé. ×åëîâåê èçìåíÿë ïîðîäó æèâîòíûõ â ñîîòâåòñòâèè ñî ñâîèìè õîçÿéñòâåííûìè èíòåðåñàìè.
Êàê äàëåêî óøëà îò ýòîãî ýêñïåðèìåíòàëüíàÿ áèîëîãèÿ, çàíÿâøèñü ïðîáëåìàìè èñêóññòâåííîãî âûâåäåíèÿ ÷åëîâåêà, è íå ïðîñòî â öåëÿõ íàó÷íîãî ïîçíàíèÿ, à ñ òåì, ÷òîáû óïðàâëÿòü, à âåðíåå, ìàíèïóëèðîâàòü ÷åëîâå÷åñêèì ðîæäåíèåì!..
Äà, òåïåðü ÿ ïûòàþñü îñîçíàòü, êàê ìîãëî ñëó÷èòüñÿ, ÷òî ÿ âûëåòåë â ñàìîîãëóøåíèè èç òåìíîãî äóïëà íàóêè, êîòîðîé âñå áåçðàçëè÷íî, êðîìå ñîáñòâåííîé ñóòè, íî òîãäà ÿ íå äóìàë, íå ïîäîçðåâàë, íàñêîëüêî áåçîò÷åòíî ïðåäàþñü ýòèì îïàñíûì äëÿ ðîäà ëþäñêîãî çàíÿòèÿì, äàëåêî âûõîäÿùèì çà ïðåäåëû íðàâñòâåííîñòè. Äëÿ ìåíÿ, òîãäà ìîëîäîãî ó÷åíîãî, ñóùåñòâîâàë åäèíñòâåííûé êðèòåðèé — íàó÷íûé ïðèîðèòåò. È ðàäè òîðæåñòâà íàóêè ÿ âòîðãàëñÿ òóäà, êóäà äî ìåíÿ íå îòâàæèâàëñÿ ñòóïàòü íèêòî èç ïðåäøåñòâåííèêîâ, â çîíó, çàïðåòíóþ äëÿ âñåõ ðåëèãèé; ÿ âûçûâàþùå áèë íîãîþ â äâåðü, íà ïîðîãå êîòîðîé ñëåäîâàëî ñêëîíèòüñÿ ïåðåä Áîãîì.
Âîò êóäà òåáÿ çàíîñèëî! È, êîãäà îäíàæäû òåáÿ âûçâàëè â ïàðòêîì èíñòèòóòà è î÷åíü óâàæèòåëüíî, äîáðîæåëàòåëüíî, è äàæå ïîäîáîñòðàñòíî èçâèíÿÿñü, ïîñòàâèëè â èçâåñòíîñòü, ÷òî òâîè òðóäû îòíûíå ñ÷èòàþòñÿ ñåêðåòíûìè, ÷òî ïóáëèêàöèè î òâîèõ öåííûõ èññëåäîâàíèÿõ íå äîëæíû ïîÿâëÿòüñÿ â îòêðûòîé ïå÷àòè, òåì áîëåå çà ðóáåæîì, òû è òîãäà íå ïðèäàë ýòîìó çíà÷åíèÿ. À âåäü ýòî áûë ïåðâûé îùóï òâîåé äóøè. Áóäóùèå çàêàç÷èêè ôîðìèðîâàëè èç òåáÿ íóæíîãî èì èñïîëíèòåëÿ. Äëÿ òåáÿ æå âàæíî áûëî äðóãîå — «äåëàòü äåëî, äâèãàòü íàóêó âïåðåä».
Ïðèçíàòüñÿ, òû áûë Ìåôèñòîôåëåì áèîëîãè÷åñêîé ïðåèñïîäíåé. Õîëîäíûé óì, àíàëèòè÷åñêàÿ ïðîíèöàòåëüíîñòü — âîò òå êà÷åñòâà ó÷åíîãî, êîòîðûå òû ñòàâèë ïðåâûøå âñåãî. Òû íå èñêàë îïðàâäàíèé ñâîåé ðîëè è íå ïûòàëñÿ ðàçîáðàòüñÿ — ÷òî ïîáóæäàëî òåáÿ ïðèëàãàòü ñòîëüêî íåóêðîòèìîé ýíåðãèè íà ýòîì îêàÿííîì ïóòè. Êòî æå ìîã çíàòü, ÷òî ïîäêèäûø æåëàë áûòü, ïðåæäå âñåãî, íå ïðåâçîéäåííûì íèêåì ãåíèåì âåêà?! Çàíÿòûé âñåöåëî íàó÷íûìè ïðîáëåìàìè, òû íåçàìåòíî äëÿ ñåáÿ îêàçàëñÿ ïî òó ñòîðîíó äîáðà è çëà, íå äàë ñåáå òðóäà âíèêíóòü â èçâå÷íûå òåðçàíèÿ ëþäåé, òâîðöîâ è ïëåííèêîâ ñâîèõ æå çàïîâåäåé. Òû èìè ïðåíåáðåã, ìûòàðñòâóþùèìè â âåêàõ â ïîèñêàõ ñìûñëà æèçíè, òåáå áûëî íå äî òîãî. À âûñêàçûâàíèå âåëèêîãî ôèëîñîôà Ëîñåâà, ñîîòå÷åñòâåííèêà òâîåãî, òâîåãî ñîâðåìåííèêà, êîòîðûé, ðàçìûøëÿÿ î ðîëè íàóêè â èñòîðèè ÷åëîâå÷åñòâà, îáðîíèë êàê áû ñïåöèàëüíî äëÿ òåáÿ àêòóàëüíóþ ìûñëü, òû óäîñóæèëñÿ îòîäâèíóòü îò ñåáÿ ïîäàëüøå. Ëîñåâ æå, ìåæäó ïðî÷èì, ïèñàë ïî ïîâîäó íèãèëèçìà íîâîåâðîïåéñêîãî ó÷åíèÿ î áåñêîíå÷íîì ïðîãðåññå îáùåñòâà è êóëüòóðû, ÷òî, ñîãëàñíî åâðîïåéñêîé ïàðàäèãìå, íè îäíà ýïîõà íå èìååò ñìûñëà ñàìà ïî ñåáå, à ëèøü êàê ïîäãîòîâêà è óäîáðåíèå äëÿ äðóãîé ýïîõè, è êàæäàÿ ñëåäóþùàÿ ýïîõà òîæå íå èìååò ñìûñëà ñàìà ïî ñåáå, à è îíà òîæå — íàâîç è ïî÷âà äëÿ ãðÿäóùåé ýïîõè, à ðàâíî è âñåõ âîçìîæíûõ ýïîõ; öåëü æå ïîñòîÿííî è íåèçáåæíî îòîäâèãàåòñÿ âñå äàëüøå è äàëüøå, â áåñêîíå÷íûå âðåìåíà, íåèçìåííî îïðàâäûâàÿ òåì ñàìûì ïðîâîçãëàøàòåëåé âñåõ íîâûõ ýäåìîâ. Òû èñòîëêîâàë ýòó ãëóáîêóþ ìûñëü Ëîñåâà â ñîîòâåòñòâèè ñî ñâîèì ñòðåìëåíèåì îáåñïå÷èòü ñåáå ñâîáîäó ðóê, ïåðåëîæèòü ñîáñòâåííóþ îòâåòñòâåííîñòü íà ïîòîìêîâ. Òû óáåäèë ñåáÿ, ÷òî òâîÿ ìèññèÿ — «äâèãàòü íàóêó», ñîâåðøàòü îòêðûòèÿ, à êàê áûòü ñ èõ ðåçóëüòàòàìè, ïóñòü ðåøàþò äðóãèå. Òâîå äåëî — âûðàñòèòü ïëîä â èíêóáàòîðñêîé ìàòêå, à ÷òî ñòàíåòñÿ ñ èñêóññòâåííî âûâåäåííûìè ëþäüìè, òåáÿ íå êàñàåòñÿ.
Â ñîâðåìåííîì îáèõîäå ïîëó÷èëà ðàñïðîñòðàíåíèå áëåñòÿùàÿ ïî ñâîåìó öèíèçìó ôðàçà: «Ýòî âàøè ïðîáëåìû». À òû óæå òîãäà ïðèäåðæèâàëñÿ ýòîãî ïðèíöèïà, îòâå÷àë ñâîèì îïïîíåíòàì î ñóäüáå èñêóññòâåííî çà÷àòûõ: ïóñòü ýòî áåñïîêîèò èõ ñàìèõ, ñëåäóåò îñòàâèòü èì ñàìèì èõ ëè÷íûå ïðîáëåìû. Ðîæäåííûì, ñ òî÷êè çðåíèÿ ñîöèàëüíîãî ïîëîæåíèÿ, â ðàâíûõ ñ äðóãèìè óñëîâèÿõ, èì, èêñ‑çà÷àòûì, ïðåäñòîÿëî ñàìèì äóìàòü î ñåáå, êàê è âñåì ïðî÷èì. Ê íàóêå êàê òàêîâîé âñå ýòî, ñ÷èòàë òû, íå èìååò ïðÿìîãî îòíîøåíèÿ. Âñå, ÷òî áûëî çà ïðåäåëàìè òåõíîëîãèè èñêóññòâåííîãî äåòîðîæäåíèÿ, òåáÿ íå âîëíîâàëî.
Äà, òû áûë òàêèì. Âîçìîæíî, â ñâîåé íàó÷íîé îáëàñòè òû è â ñàìîì äåëå áûë ãåíèåì, ñïîñîáíûì ñîâåðøàòü ìèðîâûå îòêðûòèÿ è ïðîãíîçèðîâàòü äàëüíåéøåå ðàçâèòèå íàóêè. Íî âñå òâîè ïîñòóïêè íàïðàâëÿë âñå òîò æå ïîäêèäûø. Òû íå ïðèçíàâàëñÿ ñåáå â ýòîì, íî èìåííî ïîäêèäûø, íåêîãäà áðîøåííûé íà êðûëüöå, ïîñòîÿííî ïîðûâàëñÿ äîêàçàòü ìèðó, ÷òî îí ìîæåò íåâîçìîæíîå — îí ìîæåò ïîâåëåâàòü ðîæäåíèåì ëþäåé, çàðàíåå çàïðîãðàììèðîâàííûõ. Òû âåðøèë ýòè ñóäüáû â ñâîåé ëàáîðàòîðèè, òû ñîâåðøàë òî, ÷òî íå îñìåëèâàëñÿ è íå óìåë íèêòî äðóãîé, — òû ïðîèçâîäèë èñêóññòâåííî êîíñòðóèðóåìûõ ëþäåé ïî ñâîåìó óìûñëó è ðàáî÷åìó ãðàôèêó, òû áûë îäåðæèì, òû óïèâàëñÿ ñâîåé íåçðèìîé âëàñòüþ íàä ëþäüìè.

È íà âñÿêèé ñëó÷àé òû íàõîäèë ñåáå îïðàâäàíèå â òîì, ÷òî ïåðåæèâàë è ïîñòèãàë â ãåîïîëèòè÷åñêèõ ìàñøòàáàõ âåñü ìèð — â ïðåäîùóùåíèè àïîêàëèïñèñà XX âåêà. Âåäü íèêòî íå îñòàíàâëèâàë íà ñêàêó êîíÿ íàóêè ïåðåä æóòêîé áåçäíîé òåðìîÿäåðíûõ îòêðûòèé, íèêòî èç ó÷åíûõ, äåéñòâîâàâøèõ â òîé îáëàñòè, íå ïîâåðíóë âñïÿòü, íå íàñòóïèë ñåáå íà ãîðëî, ÷òîáû íå âòîðãàòüñÿ â òå ñìåðòîíîñíûå îñíîâû ìèðîçäàíèÿ, îáíàæåíèå êîòîðûõ íåñëî ãëîáàëüíóþ óãðîçó áûòèþ. Íàóêà áåññòðàñòíî áàëàíñèðîâàëà ìåæäó ãåíèàëüíîñòüþ îòêðûòèé è ïðåñòóïíîñòüþ äåéñòâèé, óâåí÷èâàÿ âñåìèðíîé ñëàâîé áåçûìÿííûõ ïî ñòðàòåãè÷åñêèì ñîîáðàæåíèÿì, íî ñî âðåìåíåì îáúÿâëÿâøèõñÿ îòöîâ àòîìíûõ áîìá, ñòðàäàâøèõ, ÷åì áëèæå ê êîíöó æèçíè, òåì áîëüøå, — êàê áû íå îñòàòüñÿ â áåçâåñòíîñòè. È èõ íàóêà äâèãàëàñü. Âåäü ó÷åíûì ìóæàì âàæíî áûëî ïðîíèêíóòü â íåäðà àòîìà, íå îãëÿäûâàÿñü è íåâçèðàÿ íè íà ÷òî, âàæíî áûëî ïîñêîðåå çàâëàäåòü òîé äüÿâîëüñêîé ñèëîé, êîòîðàÿ, âîïðåêè ôèçè÷åñêîìó íè÷òîæåñòâó ÷åëîâå÷åñêèõ ñóùåñòâ, äàâàëà èì âîçìîæíîñòü ïðåòåíäîâàòü íà âñåëåíñêîå âñåìîãóùåñòâî. À ÷òî êàñàåòñÿ ñìåðòåëüíîé îïàñíîñòè, ïðîèñòåêàþùåé èç ôàíàòèçìà ýòèõ íàó÷íûõ èäåé, ÷òî êàñàåòñÿ íåèçáåæíûõ ïîñëåäñòâèé îòêðûòèé ÿäåðùèêîâ, òî ýòè òÿãîòû îñòàâëÿëèñü íà äîëþ ïîòîìêîâ. Ýòî èì ïðåäñòîÿëî ìàÿòüñÿ çà îäåðæèìûå îòêðûòèÿ îòöîâ, ýòî èì ïðåäñòîÿëî äóìàòü è ðåøàòü, êàê áûòü, êàê äàëüøå òðàíñôîðìèðîâàòü ìàòåðèþ äëÿ ñâîåãî ïîòðåáëåíèÿ. È âñå ïîêà îáõîäèëîñü… Íà ýòî òû è óïîâàë…
Äà, òû áûë òâåðäî óáåæäåí: ó÷åíûé íå íåñåò îòâåòñòâåííîñòè çà ðåçóëüòàòû ñâîèõ èññëåäîâàíèé òàê æå, êàê ïðèðîäà íå íåñåò íèêàêîé îòâåòñòâåííîñòè ïåðåä ÷åëîâåêîì. È íè÷òî íå ìîãëî òåáÿ ñìóòèòü, íè÷òî íå â ñèëàõ áûëî ïîøàòíóòü òâîþ ìåññèàíñêóþ óâåðåííîñòü â ñîáñòâåííîì ïðåäíàçíà÷åíèè.
Äà, òû áûë âîñõîäÿùåé çâåçäîé â òîì çàçåðêàëüíîì, ñîêðûòîì îò âçîðîâ íàó÷íîì ìèðå. È äàæå ïîñëå òîãî, êàê òâîÿ æåíà Åâãåíèÿ ïîêèíóëà òåáÿ â îäíî÷àñüå è áðîñèëàñü ïðî÷ü, êàê îò ÷óìû, óêàòèëà ñêèòàòüñÿ ïî îáëàñòíûì òåàòðàì, íà ïîäìîñòêàõ êîòîðûõ åé äîñòàâàëèñü ðàçâå ÷òî ñòðàäàëü÷åñêèå ñòàðóøå÷üè ðîëè, òàê áûñòðî îíà ñîñòàðèëàñü âäðóã ïîñëå âñåãî, ÷òî åé ïðèøëîñü óçíàòü è ïåðåæèòü ñ òîáîé, äàæå ïîñëå åå áåãñòâà òû íå îñåêñÿ, íå ñîäðîãíóëñÿ, íå ãëÿíóë âîêðóã ñåáÿ, íå êèíóëñÿ åé âäîãîíêó, à ñàìîå ãëàâíîå, íå ïûòàëñÿ êðèòè÷åñêè îñìûñëèòü òî, ÷òî îêàçàëîñü ñòîëü óæàñíûì â åå ãëàçàõ. Åâãåíèÿ íå ñðàçó âíèêëà â ñìûñë òâîèõ èçûñêàíèé, íå ñðàçó ïðåäñòàâèëà ñåáå, â ÷åì ñóòü òâîèõ ýêñïåðèìåíòîâ. Îíà áûëà äàëåêà îò íàó÷íûõ èíòåðåñîâ, æèëà â èíîé ñòèõèè — ñòèõèè èñêóññòâà, íî îíà áûëà áëèçêà òåáå, è òû ïðîæèë ñ íåé ìíîãèå ãîäû, îíà ïðîÿâëÿëà òåðïèìîñòü ê òîìó, ÷òî òû èíòåðåñîâàëñÿ òîëüêî ðàáîòîé, è äàæå ê òîìó, ÷òî òû ñàì ïîñòîÿííî äåëàë åé àáîðòû, î ÷åì âïîñëåäñòâèè ãîðüêî æàëåë, ïîíÿâ, ÷òî ðóáèë ñóê ñâîåé ñåìåéíîé æèçíè, âûçûâàÿ íåèçáåæíîå îòâðàùåíèå ê ñåáå íîðìàëüíîé æåíùèíû, âñå ýòî íå îñòàíîâèëî òåáÿ, òû íå ïðèçàäóìàëñÿ, íå ïîïûòàëñÿ îòâåòèòü ñåáå — òàê ëè òû óæ ïðàâ, íå ñ÷èòàÿñü â ñâîåì ôàíàòè÷åñêîì óâëå÷åíèè íàóêîé ñ ÷óâñòâàìè è ïîìûñëàìè äðóãèõ, è, ïðåæäå âñåãî ëþáÿùåé òåáÿ æåíû. Êîãäà Åâãåíèÿ óçíàëà, ÷åì òû çàíèìàåøüñÿ, ê ÷åìó ñ ãîäàìè ïðèøåë è êàêèå öåëè ïðåñëåäóåøü ïðè ýòîì, îíà ïëàêàëà ïåðåä òîáîé íà êîëåíÿõ, óìîëÿëà áðîñèòü âñå, óåõàòü êóäà‑íèáóäü ïîäàëüøå îò Ìîñêâû, êóäà‑íèáóäü íà Äàëüíèé Âîñòîê, ãäå ïîëíî ðàáîòû â íàó÷íûõ öåíòðàõ, ãäå ïðîôåññóðà âûñîêî ÷òèòñÿ è íå õóæå, ÷åì â Ìîñêâå, îïëà÷èâàåòñÿ, ãäå è îíà ñàìà íàøëà áû ñâîå ìåñòî â òàìîøíåé òåàòðàëüíîé ñðåäå, óìîëÿëà òåáÿ íà÷àòü íîâóþ æèçíü, çàâåñòè, íàêîíåö, äåòåé, íî òû íå ïîääàëñÿ íà óãîâîðû æåíû, íà òåáÿ íå ïîäåéñòâîâàë åå, êàê òû ñ÷èòàë, íàèâíûé óæàñ ïåðåä òâîèìè ýêñïåðèìåíòàìè, åå ñàíòèìåíòû, òû íå ïîæåëàë ðàññòàòüñÿ ñ ââåðåííûì òåáå äåëîì. È ñêîëüêî áû òû ïîòîì íè ñîæàëåë, ñêîëüêî áû íè êàÿëñÿ, áûëî ïîçäíî… Æèçíü óõîäèò ñ êðóãîâ íà èíûå êðóãè…
Òâîå òùåñëàâèå íå çíàëî óåìà. Åâãåíèÿ óåõàëà‑òàêè, íî òåáå êàçàëîñü — ÷òî óæ òàê ñîêðóøàòüñÿ, íàéäåøü ñåáå äðóãóþ, âîò ïîîñâîáîäèøüñÿ íåìíîãî îò äåë, ïðèñìîòðèøüñÿ — âîêðóã ñòîëüêî æåíùèí — è, íåñîìíåííî, ñìîæåøü âûáðàòü ñåáå ïî âêóñó è, ñàìîå ãëàâíîå, ìîðàëüíî íå çàêîìïëåêñîâàííóþ, áåç íåíóæíûõ ñîìíåíèé â íðàâñòâåííîñòè äåëà, êîòîðûì òû çàíÿò. È ïðèâåäåøü ýòó æåíùèíó â ñâîé àêàäåìè÷åñêèé îñîáíÿê íà «ôåîäàëüíîì» áóëüâàðå äëÿ èçáðàííûõ, ðÿäîì ñ òàêèìè æå îñîáíÿêàìè àòîìùèêîâ. Íî âñåãî ýòîãî íå ïðîèçîøëî, õîòÿ êàçàëîñü âïîëíå âîçìîæíûì è äîñòóïíûì. È íå äî òîãî òåáå áûëî, ïîòîìó êàê íàäâèíóëèñü íîâûå ñîáûòèÿ, îíè‑òî è îïðåäåëèëè âñþ òâîþ ïîñëåäóþùóþ æèçíü è âñå òî, ÷òî âûíóäèëî òåáÿ óäàëèòüñÿ â êîñìîñ, íà îðáèòàëüíóþ ñòàíöèþ, è îáúÿâèòü ñåáÿ êîñìè÷åñêèì ìîíàõîì.

Ê òîìó âðåìåíè òû áûë äîñòàòî÷íî èçâåñòíîé ëè÷íîñòüþ â àêàäåìè÷åñêèõ êðóãàõ è óæå ïîëüçîâàëñÿ îñîáûì âíèìàíèåì êóðèðóþùèõ íàóêó ïîëèòè÷åñêèõ îðãàíîâ. Íàäî áûòü ñïðàâåäëèâûì, â ýòîì ñìûñëå ÖÊ ÊÏÑÑ îêàçàëñÿ íà äîëæíîì óðîâíå. Íàñêîëüêî ýòî òàê, òû ìîã óáåäèòüñÿ íà ñîáñòâåííîì îïûòå íå ðàç è íå äâà. Áëàãîäàðÿ ïîêðîâèòåëüñòâó ÖÊ ëåãêî, ïî÷òè áåç õëîïîò è «ïðîáèâàíèé» òâîåìó èíñòèòóòó, è, ïðåæäå âñåãî òâîåé çíàìåíèòîé ëàáîðàòîðèè, ïðåäîñòàâëÿëèñü ëþáûå ôîíäû è ïðèâèëåãèè. Î, êàê áûñòðî ïðèâûêàåò ÷åëîâåê ê ìèëîñòè âåðõîâ, ê äâîðöîâîé ïðèâåòëèâîñòè, ê áàðñêîé îòçûâ÷èâîñòè. Âñåãäà ëè òàê áûëî â ìèðå è âñåãäà ëè òàê áóäåò, ñïðàøèâàåøü òû òåïåðü ñåáÿ. Çà ïðèìåðîì íå íàäî áåæàòü äàëåêî. Ïðåçèäåíò Àêàäåìèè íàóê, âåäóùèé àòîìùèê, ïî òåëåôîíó è â ëè÷íûõ áåñåäàõ íå çàáûâàë íàïîìíèòü: «Àíäðåé Àíäðååâè÷, ðàäè Áîãà, íè â ÷åì íå îãðàíè÷èâàéòå ñåáÿ. Ðàáîòàéòå óâåðåííî, ñòðàíà ãîòîâà îáåñïå÷èòü âàøó ïðîãðàììó âñåì íåîáõîäèìûì. Âñå, ÷òî ïîòðåáóåòñÿ, — èìïîðòíîå îáîðóäîâàíèå, ïðåïàðàòû, æèëüå äëÿ ñîòðóäíèêîâ, òðàíñïîðò, êîðî÷å ãîâîðÿ, âñå, ÷òî ïîòðåáóåòñÿ, — ïðîñèòå, íå ñòåñíÿéòåñü. Âû äåëàåòå àðõèâàæíóþ ðàáîòó…» Òåáå ñòàíîâèëîñü íå ïî ñåáå îò òàêèõ êîìïëèìåíòîâ ÿêîáû îò èìåíè âñåé ñòðàíû, ïðîñòèðàâøåéñÿ íà ïîëìèðà, îò ýòîé ùåäðîñòè; òåáÿ êîðîáèëî îò òîãî, ÷òî ñóãóáî íàó÷íûå ýêñïåðèìåíòû âñå áîëüøå ïðèâëåêàþò ôóíêöèîíåðîâ, çàêðóæèâøèõ âäðóã, êàê õèùíûå ïåðíàòûå, íî òû îòìàë÷èâàëñÿ, íåò, òû íå ëåáåçèë â ïðèïàäêå áëàãîäàðíîñòè, íî òû è íå âîçðàæàë, è íå ïûòàëñÿ ñêàçàòü, ÷òî íå ñëåäóåò ðàññìàòðèâàòü òåáÿ êàê áåçîòêàçíîãî èñïîëíèòåëÿ íåêîåãî ñåíñàöèîííîãî ïðîåêòà, ïîêàçàâøåãîñÿ ñòîëü ïðèâëåêàòåëüíûì âûñøåìó ðóêîâîäñòâó. Äà, íàäî áûëî ñâîåâðåìåííî îñòàíîâèòü ñåáÿ, íàäî áûëî, êàê ïîòîì ñòàëî ÿñíî, íå äàâàòü îñíîâàíèé äëÿ óâåðåííîñòè â òâîåé íåñîìíåííîé ëîÿëüíîñòè… Íî òû áûë òî ëè ñëàá, òî ëè áåñïðèíöèïåí, òî ëè íå ÷óæä â äóøå êàðüåðèçìà, ñòðåìëåíèÿ ê ëèïêîé áëèçîñòè ê âëàñòÿì ïðåäåðæàùèì. È íå ïîòîìó ëè îêàçàëîñü ñàìî ñîáîé ðàçóìåþùèìñÿ, ÷òî èìåííî òåáå ïðåäëîæèëè âîçãëàâèòü íàó÷íóþ ïðîãðàììó, âåñüìà äâóñìûñëåííóþ ïî çàìûñëó. Èìåíîâàëàñü îíà «Ýìáðèîíàëüíàÿ ðåãóëÿöèÿ ïîëîâ», íî îñíîâíîé öåëüþ åå áûëà ðàçðàáîòêà ìåòîäà âûâåäåíèÿ àíîíèìíî ðîæäàåìûõ èíäèâèäîâ.
Òàêîãî åùå íå áûâàëî íà ñâåòå. È òû îêàçàëñÿ ïðè÷àñòåí ê ýòîìó, êàê ðàçáîéíèê, âûáåãàþùèé íàïåðåðåç äâèæåíèþ åñòåñòâà. Âûâåäåíèå «èêñðîäîâ», òî åñòü àíîíèìíî ïðîèçâîäèìûõ ëþäåé — ðîæäàåìûõ àíîíèìíîé æåíùèíîé îò àíîíèìíûõ ðîäèòåëåé, — îêàçàëîñü ãëàâíîé çàäà÷åé òâîåé çàñåêðå÷åííîé ëàáîðàòîðèè.
Òåðìèí «èêñðîä» — íå òâîå èçîáðåòåíèå, åãî ïðèäóìàëè õâàòêèå íà âñÿêîãî ðîäà àááðåâèàòóðû ïàðòèéíûå êóðàòîðû íàóêè — âñêîðå ñòàë ñâîåîáðàçíûì ïàðîëåì, åäâà ëè íå ðåâîëþöèîííûì, èáî öåëüþ ëàáîðàòîðíîãî âûâåäåíèÿ èêñðîäîâ áûëî ôîðìèðîâàíèå ñîâåðøåííî íîâîãî òèïà ÷åëîâåêà, áóäóùåãî ðûöàðÿ èäåîëîãèè. Èêñðîäû äîëæíû áûëè ñòàòü áåççàâåòíûìè ðåâîëþöèîíåðàìè XXI âåêà. Èìåííî ýòî èìåëîñü â âèäó. Â ýòîì ïàðòèéíîé âåðõóøêå âèäåëñÿ íîâûé ñïîñîá îæèâëåíèÿ è ðåñòàâðàöèè èçäûõàþùåé ìèðîâîé êîììóíèñòè÷åñêîé èäåîëîãèè. È, ïðèçíàéñÿ, óõî òâîå âñêîðå ñòàëî ïðèâûêàòü ê íåîëîãèçìó «èêñðîä», à äóøà — ê äåëó, êîòîðûì òû çàíèìàëñÿ, òû ñóìåë‑òàêè óâåðèòü ñåáÿ, ÷òî òâîè ýêñïåðèìåíòû — ýòî òîëüêî íàóêà, à ÷òî èç íèõ ñëåäóåò — íå òâîÿ ïðîáëåìà.
Ñòîï! Íå ñïåøè. Çäåñü íàäî ðàññòàâèòü âñå òî÷êè íàä «è». Äà, ïîíÿòíî, òåðìèí «èêñðîä» ïðåäëîæèëà èíñòàíöèÿ, èìåÿ â âèäó äàëåêî âåäóùóþ ïðîãðàììó âûâåäåíèÿ íîâîãî òèïà ÷åëîâåêà. Íî âåäü â ñàìîì íà÷àëå, ïðè ïåðâîì óïîìèíàíèè î ñòðàòåãè÷åñêèõ öåëÿõ ïðîãðàììû, òû íå âîçðàçèë, íå îòêàçàëñÿ, íå ïûòàëñÿ îòìåæåâàòüñÿ. È òåáÿ ìàëî ñìóùàëî, ÷òî òåáÿ âåëè÷àëè íîâûì Äàðâèíîì è ÷òî ýòà íåñëûõàííàÿ â èñòîðèè öèâèëèçàöèè ïðîãðàììà âûòåêàëà èç òâîèõ òåîðåòè÷åñêèõ è ïðàêòè÷åñêèõ ðàçðàáîòîê, èç òâîèõ íà ýòîò ñ÷åò ïðîãíîçîâ. È áûëî êàê áû ñîâåðøåííî åñòåñòâåííî, ÷òî â îòâåò íà ïðåäëîæåíèå áûòü íàó÷íûì ðóêîâîäèòåëåì ïðîãðàììû ïî âûâåäåíèþ èêñðîäîâ òû íå ñîãëàñèëñÿ òîò÷àñ æå, òû îáåùàë ïîäóìàòü, íî — íå îòêàçàëñÿ! Äà è ñëåäîâàëî ëè, äà è âîçìîæíî ëè áûëî îòêàçûâàòüñÿ? Âåäü îäèí â ïîëå íå âîèí. Ê òîìó âðåìåíè òû óæå áûë, ìîæíî ñêàçàòü, îôèöèàëüíî àíãàæèðîâàí â òîé ñòåïåíè, êîãäà êàòåãîðè÷åñêîå îòðèöàíèå ÷åãî‑ëèáî, èñõîäÿùåãî îò âëàñòåé ïðåäåðæàùèõ, ïî÷òè èñêëþ÷àåòñÿ.

È ýòî ïîäòâåðäèëîñü. Â òîò æå äåíü, êîãäà òû â îòâåò íà ïðåäëîæåíèå ïðåçèäåíòà Àêàäåìèè íàóê îáåùàë ïîäóìàòü, òû áûë ïðèãëàøåí íà Ñòàðóþ ïëîùàäü, ê ÷ëåíó Ïîëèòáþðî è ñåêðåòàðþ ÖÊ ÊÏÑÑ ïî èäåîëîãè÷åñêèì âîïðîñàì è ìåæäóíàðîäíîìó êîììóíèñòè÷åñêîìó äâèæåíèþ Êîíþõàíîâó Âàäèìó Ïåòðîâè÷ó.
Íà Ñòàðóþ ïëîùàäü òû ïîäúåçæàë ïî÷òè ïðèâû÷íî, íå òàê ÷àñòî, íî âñå æå íåñêîëüêî ðàç â ãîäó òû áûâàë çäåñü ïî ðàçíûì ïîâîäàì. È íà ýòîò ðàç òû ïîäêàòûâàë íà ñâîåé äèðåêòîðñêîé ÷åðíîé «Âîëãå», ïîãëÿäûâàÿ ïî ñòîðîíàì íà ïðîáåãàþùèå ìàøèíû, íà òîëïû ïðîõîæèõ íà ìîñêîâñêèõ óëèöàõ. Åñëè áû îíè çíàëè, êóäà è çà÷åì òû ñëåäîâàë, òî íè÷åãî äèêîãî íå áûëî áû â òîì, åñëè áû îíè ïåðåãîðîäèëè óëèöó æèâîé öåïüþ è ðàçáèëè áû âäðåáåçãè òâîþ ìàøèíó, è çàáèëè áû òåáÿ êàìíÿìè, Áîã ïðîñòèë áû èì ýòó ëþòîñòü.
Êàê âñåãäà, ïîñëåïîëóäåííàÿ Ìîñêâà áûëà ïåðåïîëíåíà ëþäüìè, îñîáåííî â öåíòðå ãîðîäà. Ñîçíàâàëè îíè èëè íåò, íî, ïîæàëóé, âñå ïðîáëåìû áûòèÿ âîïëîùàëèñü äëÿ íèõ â òîò ÷àñ â ïîèñêàõ ÷åãî‑òî, â íåèñ÷èñëèìûõ çàìûñëàõ ÷òî‑òî äîñòàòü, îáðåñòè è íåñêîí÷àåìûõ äåéñòâèÿõ â ýòîé ñâÿçè.
Íî àáñîëþòíî íèêîìó èç íèõ íè íà ñåêóíäó íå ìîãëà ïðèéòè â ãîëîâó ìûñëü î òîì, ÷òî êòî‑òî íåïîäàëåêó çàäóìàë íåêîå äåëî êàê ñîâîêóïíûé âûçîâ Ïðèðîäå, Èñòîðèè, Áîãó, ëþäÿì, âñåì, âìåñòå âçÿòûì, ïîñëå ÷åãî ìèð ñòàíåò èíûì, êàê áû çàíîâî ïåðåñîòâîðåííûì. À òîò ÷åëîâåê, êîòîðûé ïîòåíöèàëüíî ìîã îñóùåñòâèòü ýòîò çàìûñåë, ìåæäó ïðî÷èì, êàòèë ìèìî íèõ â ðîñêîøíîì àâòîìîáèëå, è íèêòî èç íèõ â òîò ÷àñ, åñòåñòâåííî, íå äîãàäûâàëñÿ, ÷òî ýòîò ÷åëîâåê ðàáîòàåò íà òî, ÷òîáû íàñòàëî âðåìÿ, êîãäà àðõàèçìîì ñòàíóò ïîíÿòèÿ ñåìüè, ðîäîñëîâíîé, ãåíåòè÷åñêîé ïðååìñòâåííîñòè ïîêîëåíèé, ÷òî ëþáîé ìîæåò â ðåçóëüòàòå îêàçàòüñÿ íà÷àëîì è êîíöîì — áåç ìàëåéøåãî ïðåäñòàâëåíèÿ î òåõ, îò êîãî îí ïðîèçîøåë è êîãî îí ïîðîäèë. Ýòè ôóíêöèè âçàìåí ñåìüè íàäëåæàëî íåñòè Ãîñóäàðñòâó‑Îòöó…

Íó, íåò, êîíå÷íî, òî áûëà íå òâîÿ ëè÷íàÿ ãëîáàëüíàÿ ïðîãðàììà. Èäåîëîãè÷åñêîå îçàðåíèå ïîñåòèëî íå òåáÿ, à äðóãèõ, ïóñòü äàæå òàê, íî èìåííî òû ïîñëóæèë òîìó, òâîÿ íàóêà ïîñëóæèëà, òâîè ýêñïåðèìåíòû íàòîëêíóëè ÷åðíûå ñèëû òîòàëèòàðíîãî ãîñóäàðñòâà íà èäåþ èñïîëüçîâàòü èõ â ñâîèõ öåëÿõ. Îá ýòîì òû ãîâîðèøü òåïåðü, ïîñëå âñåãî, ÷òî ïðîèçîøëî. Íî è òîãäà òû ñìóòíî äîãàäûâàëñÿ î òîì, êàêèå ïðàêòè÷åñêèå âûâîäû ìîæíî ñäåëàòü èç òâîèõ îòêðûòèé, îäíàêî ñ÷èòàë, ÷òî òåáÿ ýòî íåïîñðåäñòâåííî íå êàñàåòñÿ, è ñòàðàëñÿ íå äóìàòü îá ýòîì âïðÿìóþ, íå ðåôëåêñèðîâàòü. Îêàçàëîñü, îäíàêî, ÷òî ñóùåñòâóåò ãðàíäèîçíûé çàìûñåë, ÷òî ýòî äàëåêî íå óòîïèÿ, ÷òî òî, ÷åì òû çàíèìàåøüñÿ, óæå íå òîëüêî íàó÷íûå èãðû ïîîùðÿåìîãî âëàñòÿìè ýêñïåðèìåíòàòîðà. Òû ïîíÿë ýòî ïî ïðèáûòèè â ÖÊ.
Â ýòîò ðàç ó âõîäà â ïðîõîäíîé òåáÿ âñòðåòèë ñåêðåòàðü Êîíþõàíîâà è ïîâåç ïåðñîíàëüíûì ëèôòîì, ìèíóÿ âñå êîíòðîëüíûå ïîñòû, íà ñåäüìîé ýòàæ. Êîíþõàíîâ óæå æäàë òåáÿ. Îí ñàì îòêðûë äâåðè è ïðèãëàñèë òåáÿ â êàáèíåò.
— Àíäðåé Àíäðååâè÷, ðàä âàñ âèäåòü! — æèâî ïîáëåñêèâàÿ âçîðîì ÷åðåç î÷êè, ïðèâåòñòâîâàë îí òåáÿ. Íè÷åãî íàèãðàííîãî â åãî ðàäóøèè íå áûëî. — Çàõîäèòå. Íå òàê óæ ÷àñòî ìû ñ âàìè âèäèìñÿ. Òàê äàâàéòå óæ ïîãîâîðèì íåìíîãî, îòâåäåì äóøó. Æäó âàñ, äëÿ ýòîãî îòëîæèë ñåãîäíÿ íàøó ïîâñåäíåâíóþ òåêó÷êó, áóäü îíà íåëàäíà. Äà, âû ïðàâû, íàäî áû ïî÷àùå îáùàòüñÿ, Àíäðåé Àíäðååâè÷. Íî íà âñå òðåáóåòñÿ âðåìÿ, âðåìÿ, âðåìÿ! Çàõîäèòå! — È ïðåäóïðåäèë ñåêðåòàðÿ: — Íèêàêèõ çâîíêîâ. Ìåíÿ — íåò.
Ñëåäîâàëî ïîíèìàòü, ÷òî äàííîé èõ âñòðå÷å ïðèäàâàëîñü êàêîå‑òî èñêëþ÷èòåëüíîå çíà÷åíèå. Â îáùåì, òàê îíî è îêàçàëîñü.
Êîíþõàíîâ óìåë âåñòè ñåáÿ, óìåë ðàñïîëàãàòü ê ñåáå ñîáåñåäíèêà. Áûë ó÷òèâ, âäóì÷èâî ñëóøàë, ïðîäóìàííî ãîâîðèë. Êîððåêòíî áûë îäåò: ñòðîãèé êîñòþì, ãàëñòóê ïîä öâåò, õîðîøàÿ îáóâü. Äîëæíî áûòü, íå ïåðååäàë, íå ïåðåïèâàë, äåðæàë ñåáÿ â ôîðìå. Íåîáûêíîâåííî ïðîçðà÷íûå î÷êè î÷åíü ïîäõîäèëè ê åãî ïðîäîëãîâàòîìó àñêåòè÷íîìó ëèöó «Ïðèêëåèòü áû êîçëèíóþ áîðîäêó, ìîæíî ñàìîãî Äçåðæèíñêîãî èãðàòü!» — ïî÷åìó‑òî ïîäóìàëîñü òåáå.
Ìíåíèå îá ýòîì ñåêðåòàðå ÖÊ áûòîâàëî âîâñå íå äóðíîå, íàïðîòèâ, ìíîãèå õîðîøî îòçûâàëèñü î íåì êàê î øèðîêî ìûñëÿùåì ÷åëîâåêå. Ñðåäè ÷ëåíîâ Ïîëèòáþðî îí áûë îäíèì èç ñàìûõ ìîëîäûõ, åìó áûëî ïîä ïÿòüäåñÿò, è ñ÷èòàëñÿ íàèáîëåå ðàáîòîñïîñîáíûì. Êàðüåðó äåëàë íà äèïëîìàòè÷åñêîì ïîïðèùå, âåñüìà ïðîäóìàííî è öåëåóñòðåìëåííî — â ñòðàíàõ, äëÿ íàñ ïîëèòè÷åñêè îñîáî ïðèîðèòåòíûõ: áûë ñîâåòíèêîì, à çàòåì ïîñëîì â Ñåâåðíîé Êîðåå, Âüåòíàìå, íà Êóáå è â Êèòàå, çàñëóãè åãî áûëè âûñîêî îöåíåíû, è âîò îòòóäà, ñ òîé ãîðÿ÷åé ëèíèè, åãî è âûäâèíóëè, ïðè÷åì, ïî îáùåìó ìíåíèþ, âïîëíå çàñëóæåííî è ñïðàâåäëèâî. À äàëüøå, áóêâàëüíî ïåðåä ñàìûì îòáûòèåì íà ìåæäóíàðîäíûé Îëèìï, — Ïîñòîÿííûì Ïðåäñòàâèòåëåì â ÎÎÍ, Êîíþõàíîâ âäðóã áûë ïåðåäâèíóò â ïàðòèéíûå îðãàíû, â èõ âûñøèé ýøåëîí, è ñ òåõ ïîð âåäàë âñåé èäåîëîãè÷åñêîé è âíåøíåïîëèòè÷åñêîé ðàáîòîé â ñôåðå ìåæäóíàðîäíûõ êîììóíèñòè÷åñêèõ äâèæåíèé.
Âîò òî, ÷òî òû çíàë î Êîíþõàíîâå, è âîò ïðåäñòàâèëñÿ ñëó÷àé, êîãäà òû óâèäåë åãî â íåñêîëüêî èíîì ðàêóðñå.
Ïîñëå îáùèõ ôðàç îí çàìåòèë äëÿ íà÷àëà ðàçãîâîðà:
— Àíäðåé Àíäðååâè÷, íà÷íó èçäàëåêà. Ïîíèìàåòå ëè, åñëè ÿ ñêàæó, ÷òî èñòîðèÿ ÷åëîâå÷åñòâà ñâåðøàåòñÿ â îäíî÷àñüå, â òî ìãíîâåíèå, êîãäà, äîïóñòèì, êîìó‑òî ïðèøëà â ãîëîâó íåêàÿ ìîëíèåíîñíàÿ ìûñëü, êàê ãîâîðÿò â òàêèõ ñëó÷àÿõ, â îäíî ïðåêðàñíîå ìãíîâåíèå, ïîæàëóé, ýòî áóäåò ÷åðåñ÷óð. Èçâåñòíîå äåëî — â æèçíè âñå äî ïîðû äî âðåìåíè ðàçâèâàåòñÿ ýâîëþöèîííî. Íî èíîãäà âäðóã âîçíèêàåò, òàê ñêàçàòü, ðåâîëþöèîííàÿ ñèòóàöèÿ, âîçíèêàåò êîëëèçèÿ, êîãäà íåêàÿ ìûñëü, íåêàÿ èäåÿ äåéñòâèòåëüíî ñïîñîáíà âðàç ïåðåâåðíóòü ìèð. È ñåé÷àñ êàê ðàç òàêîé ìîìåíò. Òîëüêî ðàäè Áîãà, íå ïîäóìàéòå, ÷òî èñòî÷íèê ýòîé èäåè — ìîÿ ñêðîìíàÿ ïåðñîíà. ß âñåãî ëèøü ïîïóòíàÿ ïòèöà.
— Â òàêîì ñëó÷àå ÿ êàêàÿ ïòèöà? — íå óäåðæàëñÿ òû, ïûòàÿñü ïîíÿòü, ê ÷åìó âåäåò ñîáåñåäíèê.
— Íåìíîæêî òåðïåíèÿ. Ýòî âñåãî ëèøü ïðèñêàçêà. À èíà÷å íå ïîäîéòè ê ñóùåñòâó äåëà. Òàê âîò, ïðîäîëæó ïðèñêàçêó. Òî, ÷òî ÿ èìåþ â âèäó, — èñòîðè÷åñêèé øàã, íîñÿùèé ðåâîëþöèîííûé õàðàêòåð. Â íåì èñêîðêà îò Ôðàíöóçñêîé, ïëàìÿ îò íàøåé, Îêòÿáðüñêîé, òàê ÿ ïîëàãàþ. Ýòî ðåçóëüòàò àáñîëþòíîé ñâîáîäû ìûøëåíèÿ, ïîëíîãî ðàçðûâà ñî ñòåðåîòèïàìè, íî ýòî èìåííî òî, ÷òî èìåë â âèäó åùå Ïëàòîí, — âîçäåéñòâèå èäåè íà ìàòåðèþ è ïðåîáðàæåíèå ìàòåðèè â ñîöèàëüíî‑ïîëèòè÷åñêèé èäåàë. ß ïîíèìàþ, Àíäðåé Àíäðååâè÷, âû ñåé÷àñ, ïîæàëóé, â ïîëíîì íåäîóìåíèè, ê ÷åìó ÿ âñå ýòî, ÷òî çà ëåêöèÿ? Íî èçâèíèòå, âîïðîñ èìååò ê âàì, ê âàøåé íàóêå ïðÿìîå îòíîøåíèå. Äà, äà! Íå óäèâëÿéòåñü!
Òû ñèäåë ñ íèì çà áîëüøèì ñòîëîì, ïðåäíàçíà÷åííûì äëÿ ãðóïïîâûõ ñîâåùàíèé. Ñåêðåòàðøà ïðèíåñëà ÷àé â òîíêèõ ñòàêàíàõ, âñòàâëåííûõ â ïðè÷óäëèâî‑óçîð÷àòûå ïîäñòàêàííèêè. Òû ïîíèìàë, ÷òî ïðèãëàøåí ñþäà ïî î÷åíü âàæíîìó äåëó, ïî îñîáî âàæíîìó, èíà÷å çà÷åì âñå ýòî, çà÷åì ñòîëü ïðîñòðàííîå âñòóïëåíèå ê ðàçãîâîðó. È òû ïûòàëñÿ óëîâèòü, â ÷åì Öåíòðàëüíûé Êîìèòåò ïàðòèè óâèäåë ïðàêòè÷åñêèé ñìûñë òâîèõ áîëåå ÷åì ñïåöèôè÷åñêèõ íàó÷íûõ ýêñïåðèìåíòîâ. È ïîñòåïåííî êàðòèíà âûðèñîâûâàëàñü, ïîðàæàÿ òåáÿ ìàñøòàáîì, íàñòîðàæèâàÿ è â òî æå âðåìÿ çàõâàòûâàÿ ñâîåé äåðçîñòüþ.
— Íó, òàê âîò, Àíäðåé Àíäðååâè÷, ê ÷åìó, ñîáñòâåííî, âåäó ÿ íàø ðàçãîâîð, — ïðîäîëæèë Êîíþõàíîâ. Îí çàäóì÷èâî ïðèäàâèë îêóðîê â õðóñòàëüíîé ïåïåëüíèöå è âñêèíóë ãîëîâó. — Ïîæàëóé, ÿ èçëèøíå óñëîæíÿþ, — óñìåõíóëñÿ îí. — Ïðèâûê ê ðàçíîãî ðîäà ïðåàìáóëàì. À ìû ñ âàìè ëþäè ñâîè, Àíäðåé Àíäðååâè÷. Ñâîè. È ïîòîìó áóäó ïðåäåëüíî îòêðîâåííûì è, íàñêîëüêî óäàñòñÿ, êðàòêèì. Âîò ýòî äëÿ ìåíÿ òÿæåëîâàòî. Íî… Ïåðâîå, ÷òî âî ãëàâå óãëà, — ïàðòèÿ âåðèò âàì, Àíäðåé Àíäðååâè÷. Âåðèò. È çàäà÷à, êîòîðóþ âûäâèãàåò ïåðåä íàìè èñòîðèÿ, — íàøà îáùàÿ. Äà, ïîíèìàþ, íàóêà è ïîëèòèêà — âåùè ðàçíûå, íî êëàññîâûé ïîäõîä íåèçáåæåí âî âñåì è âñþäó. Íà òîì ìû, ìàðêñèñòû‑ëåíèíöû, ñòîèì, è â ýòîì, áåññïîðíî, íàøå èñòîðè÷åñêîå ïðåèìóùåñòâî. Âîò â äàííîì ñëó÷àå âàøè îòêðûòèÿ, îòêðûòèÿ, åñëè ìîæíî òàê âûðàçèòüñÿ, ðóêîòâîðíîé áèîëîãèè, — âåäü ýòî äàëåêî èäóùåå âòîðæåíèå â ïðèðîäó ÷åëîâåêà, ñîáñòâåííî, ýòî ðåêîíñòðóêöèÿ ÷åëîâå÷åñêîé ëè÷íîñòè — åå ïðîèñõîæäåíèÿ, ìåñòà è ðîëè â îáùåñòâå, à â äàëüíåéøåì è âîçìîæíîñòü ðåêîíñòðóêöèè âñåãî ÷åëîâå÷åñòâà ïî ìàòðèöå èñêóññòâåííî ðîæäàåìûõ. Êàê ãîâîðèòñÿ, ëèõà áåäà íà÷àëî. Âîí êóäà ïîåõàëà òåëåãà XX âåêà!
Íå ìíå âàì îáúÿñíÿòü, íî â ýòîì ñìûñëå ÿ âïîëíå ñîãëàñåí ñ îöåíêîé íàøåãî Îòäåëà íàóêè — òàêîãî íå áûëî ñî âðåìåí òâîðåíèÿ. Â âàøåì ëèöå íàóêà äîñòèãëà ïðÿìî‑òàêè íåâèäàííîãî ìîãóùåñòâà. Êàê ãîâîðèòñÿ — ÷åñòü âàì è ñëàâà! Íåóëîâèìàÿ ñòèõèÿ çà÷àòèÿ è ðîæäåíèÿ ñòàíîâèòñÿ óïðàâëÿåìûì äåëîì. Âîò è âîçíèêëà ìûñëü: à ÷òî, åñëè ïîïûòàòüñÿ âíåäðèòü ýòî â ìàññîâîì ïîðÿäêå? Ýòî æå ðåâîëþöèÿ, êîòîðîé ïîêà íåò íàçâàíèÿ, íàñòîÿùàÿ ðåâîëþöèÿ â âîñïðîèçâîäñòâå ÷åëîâåêà êàê âèäà! À ðàç òàê, ðàç ýòîò ïðîöåññ óïðàâëÿåì è êîíòðîëèðóåì è ïðåäñòàâëÿåò ñîáîé íîâûé ôàêòîð îáùåñòâåííîé æèçíè, íîâûé ðû÷àã èñòîðèè, òî, ñîãëàñèòåñü, — ýòî óæå äåëî ïîëèòèêè. È çäåñü ìû ñ âàìè âñòðå÷àåìñÿ, Àíäðåé Àíäðååâè÷, óæå êàê ïàðòíåðû. Ìû èñõîäèì èç òîãî, ÷òî ïàðòèÿ íå äîëæíà îñòàâàòüñÿ â ñòîðîíå, ýäàêèì ëþáîïûòñòâóþùèì íàáëþäàòåëåì, à íàïðîòèâ, íå óïóñêàÿ âðåìåíè, äîëæíà ñòàòü âî ãëàâå ýòîãî ïðîöåññà, íàïðàâèòü åãî â ñîîòâåòñòâóþùåå ðóñëî â öåëÿõ è èíòåðåñàõ íàøåãî îáùåñòâà, íàøåé èäåîëîãèè. Èçâèíèòå ðàäè Áîãà, Àíäðåé Àíäðååâè÷, ÿ íåèñïðàâèìî ìíîãîñëîâåí. Íó, âû ïîíèìàåòå, î ÷åì ðå÷ü. Âû âñå ïîíèìàåòå çàãîäÿ, âû — ãåíèàëüíûé ÷åëîâåê. È âîò ÷òî ÿ åùå äîáàâëþ. Íàì íåëüçÿ çàáûâàòü, ÷åãî áû ýòî íè êàñàëîñü — îò îòêðûòèé â êîñìîñå äî îòêðûòèé â ýêñïåðèìåíòàëüíîé áèîëîãèè, — íàì íåëüçÿ çàáûâàòü íàøåé êîíå÷íîé öåëè, íàøåé âñåìèðíî‑èñòîðè÷åñêîé ðîëè. Âîò ÷òî ãëàâíîå. Ê ñîæàëåíèþ, îïðåäåëåííûå ðåâèçèîíèñòñêèå íàñòðîåíèÿ áûòóþò äàæå ó íàñ â ÖÊ, àïïàðàòíûõ êðóãàõ. Ìíå îò âàñ íå÷åãî ñêðûâàòü, ìû — ñâîè. Íåêîòîðûå òîâàðèùè õîòÿò ëåãêî è óäîáíî æèòü ïðè ñîöèàëèçìå â îòäåëüíî âçÿòîé ñòðàíå, çàáûâàÿ, ÷òî ìû äîëæíû äóìàòü î òðóäÿùèõñÿ âñåõ ñòðàí! Â ñîðåâíîâàíèè ñ êàïèòàëèçìîì ìû äîëæíû ïîáåäèòü. È ïóñòü ëîçóíã ìèðîâîé ðåâîëþöèè ñåé÷àñ âïðÿìóþ íå ïðîâîçãëàøàåòñÿ, êîììóíèçì ïîáåäèò íà ïëàíåòå! Ýòî — íàøà öåëü, è ïðèáëèæàòü åå ìû äîëæíû âñåìè âîçìîæíûìè ïóòÿìè, âñåìè ñðåäñòâàìè. Â òîì ÷èñëå è èñïîëüçóÿ íîâåéøèå äîñòèæåíèÿ íàóêè. Ïîãëîùåííûé ñâîèìè íàó÷íûìè ýêñïåðèìåíòàìè, âû âðÿä ëè ïîäîçðåâàåòå, Àíäðåé Àíäðååâè÷, ÷òî âàøè óíèêàëüíûå äîñòèæåíèÿ â ýêñïåðèìåíòàëüíîé áèîëîãèè ïðåäâåùàþò íå÷òî ãëîáàëüíîå â ìàñøòàáàõ ÷åëîâå÷åñêîãî áûòèÿ. Äà, äà! ß ýòî âñåðüåç. Íà ïåðâûé âçãëÿä ýòî òðóäíî ñåáå ïðåäñòàâèòü — âåäü íà÷àëîì âñåìó âûñòóïàåò âñåãî‑íàâñåãî ëàáîðàòîðíî çà÷àòûé ýìáðèîí, ïëîä, âîçíèêøèé, òàê ñêàçàòü, â ïðîáèðêå. Íî âñå äåëî â òîì, ÷òî ðîæäàþùèéñÿ â ðåçóëüòàòå ýòîãî ÷åëîâåê — íàçîâåì åãî èêñðîä — ëè÷íîñòü àíîíèìíàÿ, ýòî íè÷åéíûé, èñêóññòâåííî âûâåäåííûé ñóáúåêò, ÿ òàê ïîíèìàþ. Ïî÷åìó ÿ ïûòàþñü îáúÿñíèòü õîðîøî âàì èçâåñòíîå? Äåëî â òîì, ÷òî äëÿ âàñ ýòî ïðåäìåò çàõâàòûâàþùèõ ëàáîðàòîðíûõ ýêñïåðèìåíòîâ, à äëÿ íàñ èêñðîä — íîâûé òèï ÷åëîâåêà. È, ïî íàøèì ïðîãíîçàì, èìåííî èêñðîäó ïðåäñòîèò ïåðåâåðíóòü ñòàðûé ìèð âî èçáàâëåíèå îò íåãî òðóäÿùèõñÿ êëàññîâ! Âîò â ýòîì âñÿ ñîëü. Èìåííî îí, èêñðîä, ìîæåò ñòàòü ñî âðåìåíåì ãëàâíîäåéñòâóþùåé ôèãóðîé â èñòîðè÷åñêîì ïðîöåññå!
ß ãîâîðþ îá ýòîì, ìîæåò ïîêàçàòüñÿ, ñî ñëèøêîì áîëüøèì ýíòóçèàçìîì. Íå áåç òîãî. È âîò ïî÷åìó. Âåäü ôåíîìåí èêñðîäîâ óäèâèòåëüíî ìíîãîîáåùàþù â ïîëèòè÷åñêîì ïëàíå. Ýòî áóäåò èìåííî òà ïðîáèâíàÿ ñèëà, êîòîðàÿ, â îòëè÷èå îò íàñ, áåç îãëÿäêè, áåç ñòðàõà è ñîìíåíèé áóäåò áîðîòüñÿ çà ïîáåäó êîììóíèçìà âî âñåì ìèðå. Ñåìüÿ è ïðî÷èå ðîäñòâåííûå îòíîøåíèÿ êàê àðõàè÷íûå èíñòèòóòû ñòàðîãî ìèðà íàñèëèÿ áóäóò ñáðîøåíû íà ñâàëêó èñòîðèè èìåííî èêñðîäàìè. Èêñðîäû êàê íîñèòåëè íåáûâàëîé ñâîáîäû ëè÷íîñòè è äóõà áóäóò ïðîêëàäûâàòü ïóòü ê íîâîé ýðå ÷åëîâå÷åñòâà, äàâíî ïðåäâèäåííîé íàøèì ðåâîëþöèîííûì ó÷åíèåì. Èêñðîä â ïåðñïåêòèâå íå òîëüêî ëèêâèäàòîð ñòàðîãî, îòæèâøåãî, íî è ñîçäàòåëü íîâîãî ìèðà. Íå ñîìíåâàþñü, âåëèêèå ëþäè, ãåíèè â èêñðîäîâîé ñðåäå áóäóò ïîÿâëÿòüñÿ ãîðàçäî ÷àùå, ÷åì â îáû÷íîé, àðõàè÷íîé. Ñàìè ïîíèìàåòå — òóò ïîëíàÿ ñâîáîäà îò ñåìåéíûõ è ïðî÷èõ ðóòèííûõ óç è çàáîò. Äåòè ïðîèçâîäÿòñÿ èñêóññòâåííî, îáåçëè÷åííî è ñîîòâåòñòâåííî âîñïèòûâàþòñÿ. Êñòàòè ñêàçàòü, íåêîòîðûå òîâàðèùè â îòäåëå ïðåäëàãàþò íàçûâàòü àíîíèìíî ðîæäåííûõ «ñáàêèòàìè» — òàê íàçûâàþò êóñîê öåííîé ïîðîäû íåèçâåñòíîãî ïðîèñõîæäåíèÿ, íî ìíå êàæåòñÿ, «èêñðîä» — ëó÷øå, òî÷íåå.
Ïîêà ìû ëèøü òåîðåòèçèðóåì, ëèøü ðàññóæäàåì íà èíòåðåñóþùóþ íàñ òåìó, ïðîãíîçèðóåì, ÷òî íåñåò ñ ñîáîé ýòî íåñëûõàííîå ÿâëåíèå íîâî÷åëîâåêà, íî ïðîãíîçèðîâàòü íåîáõîäèìî. Íåëüçÿ ñèäåòü ñëîæà ðóêè, êîãäà ñîâðåìåííàÿ öèâèëèçàöèÿ ãîíèò îäíó çà äðóãîé íîâûå âîëíû è ñîáûòèé, è ïðîáëåì. Èñòîðèÿ íàì ýòîãî áû íå ïðîñòèëà. È ÿ õî÷ó ñêàçàòü â ýòîé ñâÿçè, ÷òî áóäóùåå âî ìíîãîì áóäåò çàâèñåòü îò òîãî, êòî ñóìååò çàõâàòèòü ïðèîðèòåò â ãëîáàëüíîé áîðüáå ìèðîâ. Ïîáåäèòåëåì ñòàíåò òîò, êòî øèðîêî ðàñêðîåò äâåðè â îáùåñòâå íîâîëþäÿì — èêñðîäàì, ÿâíîå ïðåèìóùåñòâî êîòîðûõ â òîì, ÷òî ýòè àíîíèìíî ðîæäåííûå ñóùåñòâà áóäóò àáñîëþòíî ñâîáîäíûìè îò ñåìüè, îò âñåâîçìîæíûõ ðîäñòâåííûõ è êëàíîâûõ óç, îò ïàòðèàðõàëüíûõ è ïðî÷èõ ñâÿçåé, ÷òî ïîâëå÷åò çà ñîáîé èçáàâëåíèå îò âåêîâîãî ãðóçà óñòàðåâøåé ýòèêè. Â ïîëèòè÷åñêîì àñïåêòå — ýòî íåîöåíèìûé âûèãðûø. Èêñðîäû ñòàíóò ýòàëîíîì êîëëåêòèâèçìà è èíòåðíàöèîíàëèçìà. Îíè ñòàíóò óäàðíîé ñèëîé êîììóíèñòè÷åñêîãî èíòåðíàöèîíàëà, è èìåííî îíè íàíåñóò Çàïàäó ðåøàþùèé ïîëèòè÷åñêèé óäàð!
Âñå ýòî, êàê âû ñàìè ïîíèìàåòå, â ïåðñïåêòèâå, îäíàêî îáùàÿ êîíöåïöèÿ äîëæíà áûòü ïðîðàáîòàíà è äîëæíà áûòü çàäåéñòâîâàíà. È ïàðòèÿ ãëóáîêî çàèíòåðåñîâàíà â òîì, ÷òîáû òàêîé ó÷åíûé, êàê âû, Àíäðåé Àíäðååâè÷, ðàçäåëÿë íàøó ïîçèöèþ ïî äàííîìó âîïðîñó. Âîò â ÷åì, ñîáñòâåííî, ñìûñë íàøåé âñòðå÷è. È ÿ ïîëàãàþ, ÷òî ìû íàõîäèì îáùèé ÿçûê. Âåäü íà ïðàêòèêå îò âàñ, Àíäðåé Àíäðååâè÷, çàâèñèò ãëàâíîå, âû — òâîðåö òåõíîëîãèè ïðîèçâîäñòâà èêñðîäîâ. À ìû óæ ïîñòîëüêó ïîñêîëüêó: èäåîëîãèÿ — ýòî âåòåð â ïàðóñà, ìîùíûé âåòåð äâèæåíèÿ, íî íå ïàðóñà… Íå òàê ëè? Êñòàòè, è êîìïåòåíòíûå îðãàíû ïðîÿâëÿþò áîëüøîé èíòåðåñ ê âàøåé ðàáîòå, ó íèõ åñòü íà ýòîò ñ÷åò êîíêðåòíûå ïðåäëîæåíèÿ.
Ðàçãîâîð åùå ïðîäîëæàëñÿ. Îøåëîìëåííûé óñëûøàííûì èç óñò ñàìîãî ñåêðåòàðÿ ÖÊ, ÿ ïûòàëñÿ ñêðûòü â ñåáå òî, ÷òî òåðçàëî è ìó÷èëî ìåíÿ â òîò ÷àñ. ß íå ïðèâîæó çäåñü ñâîèõ çàìå÷àíèé è ðåïëèê ïî õîäó áåñåäû, îíè íå ñòîëü ñóùåñòâåííû â òîì ñìûñëå, ÷òî íå ñîäåðæàëè â ñåáå ÷åãî‑ëèáî îòëè÷íîãî îò ïîçèöèè ÖÊ èëè, äîïóñòèì, îñïàðèâàþùåãî ìíåíèå Êîíþõàíîâà, â ëó÷øåì ñëó÷àå ìîè âûñêàçûâàíèÿ ìîæíî áûëî áû ïðèíÿòü çà îñòîðîæíûå ñîìíåíèÿ ñîáåñåäíèêà.
Â ÷åì æå äåëî, ïî÷åìó ÿ òåïåðü âñïîìèíàþ îá ýòîé áåñåäå ñ óæàñîì?! È òåïåðü, óæå â êîñìîñå, çàäíèì ÷èñëîì âîñêëèöàþ: ÷òî çàòåâàëîñü‑òî, ÷òî çàäóìûâàëîñü âîêðóã èêñðîäîâ, ê ÷åìó èçãîòîâëÿëèñü?! Ïûòàÿñü îáúåêòèâíî âîñïðîèçâåñòè òó ïàìÿòíóþ âñòðå÷ó, ÿ èçëàãàþ âñå, êàê áûëî, è â îòíîøåíèè ñåáÿ, êàê ÿ âûãëÿäåë â òîò ÷àñ. Ìîå ïîâåäåíèå, ðàçóìååòñÿ, íå äåëàåò ìíå ÷åñòè. Íî òîãäà, íà Ñòàðîé ïëîùàäè, âðÿä ëè ÿ ìîã ïîâåñòè ñåáÿ èíà÷å, — ýòî íå â îïðàâäàíèå, ÿ íå ãåðîé è íå õî÷ó èì áûòü, íî ÷åñòíî ñêàæó, âðÿä ëè ÿ ìîã ïîâåñòè ñåáÿ èíà÷å, íå ðèñêóÿ â ïåðñïåêòèâå òåì, ÷òîáû áûòü óùåìëåííûì, ïîñòåïåííî îòñòðàíåííûì îò ðàçðàáîòêè ñâîåé ãëàâíîé òåìû, êîòîðóþ çàõâàòÿò ìîè æå ñîòðóäíèêè, âåðíûå îðóæåíîñöû ïàðòèè, — òàêèõ ïðèìåðîâ â Àêàäåìèè íàóê áûëî ñêîëüêî óãîäíî. Óòðàòà ðóêîâîäÿùåãî ïîëîæåíèÿ è âëèÿíèÿ ÷àñòî îáîðà÷èâàëàñü êàòàñòðîôîé è ïîñòðàøíåé, ÷åì ïîòåðÿ ïîëîæåíèÿ â íàóêå. Äà, âî ìíå ãîâîðèë êëàññè÷åñêèé êîíôîðìèñò, ïðèñëóæíèê âëàñòåé, êàêîâîé áûëà òîãäàøíÿÿ èíòåëëèãåíöèÿ â ïîäàâëÿþùåì ñâîåì áîëüøèíñòâå, ÷òî áû îíà ñåé÷àñ íè çàÿâëÿëà î ñåáå ïîñòôàêòóì.
È åùå îäèí ìîìåíò, èíäèâèäóàëüíûé, ëè÷íûé, íî íå ìåíåå ñóùåñòâåííûé, ìåøàë ìíå â òîì ñëó÷àå… Ïîíèìàþ, ÷òî è ýòî íå îïðàâäàíèå, è âñå‑òàêè… Êàê ïîäæåëóäî÷íàÿ æåëåçà, ïîñòîÿííî âûáðàñûâàþùàÿ â îðãàíèçì ôåðìåíòû, ìåíÿ âñå âðåìÿ ïîäãîíÿëà è ïîìûêàëà ìíîé áîëåçíåííàÿ ìûñëü î òîì, ÷òî äóìàåò ïîïóòíî Êîíþõàíîâ î ìîåì ñîáñòâåííîì àíîíèìíîì ïðîèñõîæäåíèè. Ýòà ìûñëü íå äàâàëà ìíå íîðìàëüíî ÷óâñòâîâàòü ñåáÿ. Ïîíèìàë ëè îí ýòî èëè íåò èëè, óâëå÷åííûé ñâîèìè óìîçàêëþ÷åíèÿìè è èäåÿìè, íà÷èñòî çàáûë, âûïóñòèë èç âèäà, êòî ÿ, ÷òî ÿ ïî ïðîèñõîæäåíèþ, èëè, íàïðîòèâ, óìûøëåííî ýêñïëóàòèðîâàë ýòîò ôàêò ìîåé áèîãðàôèè — áèîãðàôèè ïîäêèäûøà, îáíàðóæåííîãî êîãäà‑òî â ìåøêîâèíå íà êðûëüöå ðóññêîãî äåòäîìà. Âåäü ôàêòè÷åñêè ÿ è áûë èêñðîäîì, ïóñòü è åñòåñòâåííî ðîæäåííûì, íî èìåííî òàêèì, áåç ðîäà, áåç ïëåìåíè, íåñãèáàåìûì, íåâîçìóòèìûì, åñëè íå ñêàçàòü — áåññåðäå÷íûì â ñâîèõ ïîñòóïêàõ, ïðîñëûâøèì æåñòêèì ñïåöèàëèñòîì ñâîåãî äåëà, ÷åëîâåêîì, íå ðàñïûëÿâøèì ñâîèõ ñïîñîáíîñòåé è âðåìåíè íè íà ÷òî äðóãîå, êðîìå öåëåíàïðàâëåííîé äåÿòåëüíîñòè. Ñóäÿ ïî âñåìó, ïàðòèéíûõ èäåîëîãîâ èìåííî ýòî è óñòðàèâàëî, èìåííî òàêèìè èì õîòåëîñü âèäåòü íàñòîÿùèõ èêñðîäîâ. ß áûë ïîäîáèåì èêñðîäà ïî âîëå ñóäüáû. Õîòü è íå ãîâîðèëîñü îá ýòîì â îòêðûòóþ, íî ÿ íåâîëüíî ïðåäñòàâàë â êà÷åñòâå æèâîãî ïðèìåðà, â íåêîòîðîì ðîäå ïðîîáðàçîì… ß ïîíèìàë ýòî… Âîçìîæíî, ýòèì è îáúÿñíÿþòñÿ ñòðàííûå îùóùåíèÿ, âëàäåâøèå ìíîé â òîò äåíü â îäíîì èç ãëàâíûõ êàáèíåòîâ íà Ñòàðîé ïëîùàäè.
ß ÷óâñòâîâàë ñåáÿ íåóâåðåííî — çûáêî, ñìóòíî, ïåðåìåí÷èâî: äóøà òåðçàëàñü â êàïêàíå. Ïîëó÷àëîñü, ÷òî â ñòåíàõ ýòîãî êàáèíåòà âîçíèêàë êàê áû çàãîâîð ñ ìîèì ó÷àñòèåì. Ãäå ïðîõîäèò ãðàíèöà ìåæäó íàó÷íûìè îïûòàìè è ïðåñòóïëåíèåì, êòî áû ìîã óêàçàòü òó çûáêóþ ìåæó?! Â äóøó âêðàäûâàëèñü ñîìíåíèÿ: à åñëè ýòî çàãîâîð ïðîòèâ âåêîâå÷íûõ óñòîåâ ÷åëîâå÷åñòâà, âûñòðàäàííûõ â äîëãîé öåïè ïîêîëåíèé, ÷åëîâå÷åñòâà, æèâóùåãî ïóñòü è ñòðàøíîé è íåëåïîé æèçíüþ, íî íåèçìåííî, èç ðîäà â ðîä, æàæäóùåãî ñîâåðøåíñòâà, íàäåþùåãîñÿ íà ÷óäî â äîñòèæåíèè óòîïè÷åñêèõ èäåé, èñõîäÿ èç ÷àÿíèé ïðåäêîâ, íåèçìåííî âåðèâøèõ â òî, ÷òî åñëè èì íå óäàâàëîñü, òî äåòè, âíóêè îáðåòóò èñêîìîå ñ÷àñòüå… Èêñðîäàì ïðåäñòîÿëî îñòàíîâèòü äâèæåíèå òîãî èñòîðè÷åñêîãî êîëåñà, ïîëîæèòü êîíåö Îòöîâñòâó, Ìàòåðèíñòâó, ïîëîæèòü êîíåö âñåìó, ÷òî ÿâëÿëîñü ïðîäîëæåíèåì îïûòà ïîêîëåíèé äëÿ âñåõ è äëÿ êàæäîãî íà áåëîì ñâåòå… Ñèòóàöèÿ, íå ïðåäâèäåííàÿ â âåêàõ è íåìûñëèìàÿ: âòîðè÷íî, âñëåä çà Àäàìîì è Åâîé, èçãîíÿëèñü èç ìèðà Îòåö è Ìàòü, ïðè÷åì íåãëàñíî, áåç ðàñêàòîâ ãðîìîïîäîáíîãî ãíåâà ñ íåáåñíûõ âûñîò, áåç ïðîêëÿòèé, çàïå÷àòëåâøèõñÿ íà âñå âðåìåíà, èçãîíÿëèñü âåñüìà ïðîçàè÷íî — ÷åðåç èñêëþ÷åíèå ðîäèòåëüñêèõ îáÿçàííîñòåé, èçãîíÿëèñü êîâàðíî è èñïîäâîëü — ÷åðåç ìàíèïóëÿöèè çàðîäûøàìè, èçãîíÿëèñü ïðè ýòîì â íèêóäà… È âî âñåé ýòîé èñòîðèè ÿ íåâîëüíî ôèãóðèðîâàë â òîãå ãëàâíîäåéñòâóþùåãî ëèöà, ãîíèòåëÿ è íåçðèìîãî ïàëà÷à Îòöîâñòâà è Ìàòåðèíñòâà…
Íî â òî æå ñàìîå âðåìÿ ÿ ïîíèìàë, ñêîëü âîçðàñòàåò ìîÿ ðîëü, ìîå çíà÷åíèå, ñêîëü âàæíûì ñòàíîâèòñÿ ìîå ìåñòî ïîä ñîëíöåì êîíúþíêòóðû. Âî ìíå íóæäàëèñü ñèëüíûå ìèðà ñåãî êàê â èñïîëíèòåëå ãðàíäèîçíîé àêöèè.
ß ñïîëíà ïîæèíàë æàòâó ïîäêèäûøà. Âîçìîæíî, ýòî áûëî ïðåäíà÷åðòàíî ñàìîé ñóäüáîé, êàê ïî íåêîåìó äüÿâîëüñêè çàäóìàííîìó ñöåíàðèþ, — ìåíÿ êàê áû óìûøëåííî ïîäòàëêèâàëè îòîìñòèòü ìèðó èìåííî òàêèì íåâåðîÿòíûì îáðàçîì, — ÿ, èêñðîä ïî ðîæäåíèþ, áûë ïðèçâàí âûâîäèòü ïëåìÿ àíîíèìíî ðîæäàåìûõ èêñðîäîâ ïî ðàçðàáîòàííîé ìíîþ òåõíîëîãèè. È êîìó‑òî î÷åíü íà ðóêó îêàçàëîñü òàêîå ñòå÷åíèå îáñòîÿòåëüñòâ — î÷åíü ñâîåâðåìåííî, î÷åíü êñòàòè ïîäâåðíóëñÿ ÿ íà ýòîì ïîâîðîòå èñòîðèè…
Ïðîùàÿñü ó äâåðåé, Êîíþõàíîâ ñêàçàë:
— Àíäðåé Àíäðååâè÷, íå çíàþ, êàê âû, à ÿ ïîëó÷èë îãðîìíîå óäîâëåòâîðåíèå îò íàøåé âñòðå÷è…
ß îòâåòèë åìó ïðèìåðíî òàêîé æå ëþáåçíîñòüþ. È òîãäà îí íåîæèäàííî ïðîäîëæèë ðàçãîâîð.
— Ïîíèìàåòå ëè, Àíäðåé Àíäðååâè÷, ÿ õî÷ó âàì îáúÿñíèòü îäèí ìîìåíò. Ê âàì áóäóò îáðàùàòüñÿ òîâàðèùè èç îðãàíîâ, îíè ïî ÷àñòè… — îí íå äîñêàçàë è ïðîäîëæèë: — Ó íèõ áóäóò ñâîè ïðåäëîæåíèÿ, ñ òåì, ÷òîáû ñîäåéñòâîâàòü âàøåé çàäà÷å. Íó, ýòî, êîíå÷íî, âîïðîñû òåõíè÷åñêîãî, îðãàíèçàöèîííîãî ïîðÿäêà, ìîæåòå íå áåñïîêîèòüñÿ. Ó íèõ, êñòàòè, êàê âñåãäà, âñå ïðîäóìàíî è ðàññ÷èòàíî, è â äàííîì ñëó÷àå, ÿ áû ñêàçàë, òîæå ñî çíàíèåì äåëà…
×åñòíî ãîâîðÿ, òàêîå ñîîáùåíèå ìåíÿ íåñêîëüêî îáåñïîêîèëî:
— Âàäèì Ïåòðîâè÷, — îáðàòèëñÿ ÿ ê Êîíþõàíîâó. — Êîëè âû óæ óïîìÿíóëè îá ýòîì, çà ÷òî ÿ âàì ïðèçíàòåëåí, òî íå ëó÷øå ëè ìíå óñëûøàòü îò âàñ ëè÷íî, â ÷åì áóäåò âûðàæàòüñÿ ñîäåéñòâèå óïîìÿíóòûõ òîâàðèùåé. Íó, ÷òîáû áûòü ãîòîâûì ê ñîîòâåòñòâóþùèì êîíòàêòàì.
— Ïîæàëóéñòà, — ïîíèìàþùå óëûáíóëñÿ Êîíþõàíîâ. — Ñ ãîòîâíîñòüþ, Àíäðåé Àíäðååâè÷, ñ âàìè ïîäåëþñü, è ýòî áóäåò ïðàâèëüíî, ñîãëàñåí. Èíôîðìàöèÿ ó ìåíÿ îò íàøåãî îòäåëà. À îñòàëüíîå óçíàåòå íåïîñðåäñòâåííî â ïðîöåññå ðàáîòû.
Òî, ÷òî äîâåëîñü óñëûøàòü äàëüøå, äåéñòâèòåëüíî, ñ òî÷êè çðåíèÿ ÷èñòî äåëîâîãî ïîäõîäà, îêàçàëîñü âåñüìà è âåñüìà ðàöèîíàëüíûì. Òîâàðèùè çíàëè, ÷åãî õîòåëè, è âñå ïðîäóìàëè è ïðåäóñìîòðåëè.
ß ðàçìûøëÿë îá ýòîì óæå â ìàøèíå. Ñíîâà ãëÿäÿ íà ìíîãîëþäíûå ìîñêîâñêèå óëèöû, ÿ âñïîìèíàë ïîäðîáíîñòè áåñåäû ñ Êîíþõàíîâûì, ïîòðÿñåííûé òåì, êàê âíåçàïíî ìîè ëàáîðàòîðíûå çàíÿòèÿ ïåðåðîñëè â êðóïíóþ, ñòðîãî çàñåêðå÷åííóþ ïðîãðàììó ãîñóäàðñòâåííîé çíà÷èìîñòè.
Ïî ïðîåêòó êîìïåòåíòíûõ îðãàíîâ âûâåäåíèå èêñðîäîâ ïðåäïîëàãàëîñü ïðîèçâîäèòü â äâà ýòàïà. Ïåðâûé — ýìáðèîíàëüíî‑èíêóáàöèîííûé — âîçëàãàëñÿ öåëèêîì è ïîëíîñòüþ íà ìîé èíñòèòóò, ïîä ìîþ ëè÷íóþ îòâåòñòâåííîñòü, äëÿ ÷åãî ÿ ïîëó÷àë ñîîòâåòñòâóþùèå ïðàâà è ñðåäñòâà. Ñàìîå ñëîæíîå íà ýòîì ýòàïå áûëî ñâÿçàíî ñ èìïëàíòàöèåé ëàáîðàòîðíî çà÷àòîãî àíîíèìíîãî çàðîäûøà â ÷ðåâî èíêóáû, æåíùèíû, ïðåäîñòàâëÿþùåé ñâîé îðãàíèçì äëÿ âûíàøèâàíèÿ ïîäñàæåííîãî ýìáðèîíà, òî åñòü äëÿ îáû÷íîé äåâÿòèìåñÿ÷íîé áåðåìåííîñòè. Ïîñëå ðîäîâ íà÷èíàëñÿ âòîðîé ýòàï, óñëîâíî — ìîëî÷íî‑ãðóäíîé. Ýòà ÷àñòü ïðîãðàììû íàñ óæå íå êàñàëàñü, âçðàùèâàíèåì è äàëüíåéøèì âîñïèòàíèåì èêñðîäîâ äîëæíû áûëè çàíèìàòüñÿ ñïåöèàëüíûå èíòåðíàòû. Ïðèìåðíî òàêîé â îáùèõ ÷åðòàõ ïðåäñòàâëÿëàñü êîìïîðãàíàì «èíäóñòðèÿ» èêñðîäîâ.
Ïðîáëåìû? Êàê è âåçäå, çäåñü âîçíèêàëè ñâîè ïðîáëåìû. Íàèáîëåå óÿçâèìûìè â ýòîé òåõíîëîãèè îêàçàëèñü, êàê íè ïàðàäîêñàëüíî, íå òðàíñïëàíòàöèÿ çàðîäûøà â óòðîáó æåíùèíû‑äîíîðà, íå âûðàùèâàíèå òàì ïëîäà, à ÷èñòî ñóáúåêòèâíûå ôàêòîðû ìîðàëüíî‑ýòè÷åñêîãî ïîðÿäêà, ñâÿçàííûå ñ ïñèõîëîãèåé ýòèõ æåíùèí, êîòîðûõ ïðåäëàãàëîñü èìåíîâàòü èíêóáàìè. Èñêóññòâåííî çà÷àòûé â ëàáîðàòîðèè èêñðîä ãåíåòè÷åñêè íå èìåë ê èíêóáå íèêàêîãî îòíîøåíèÿ. Ñòîèò ëè ãîâîðèòü, ÷òî äàëåêî íå êàæäàÿ æåíùèíà, îòíþäü íå êàæäàÿ, ñîãëàñèëàñü áû íà òàêîé «ïðîêàò», íà «àðåíäíîå» óïîòðåáëåíèå ñâîåãî ìàòåðèíñêîãî ëîíà, íà ôèêòèâíîå ìàòåðèíñòâî. Âîêðóã ýòîé ïðîáëåìû çàïðîñòî ìîã âîçíèêíóòü îáùåñòâåííûé ñêàíäàë. È ÷òî òîãäà? Êàêîé øóì ïîäíÿëñÿ áû çà ãðàíèöåé, äîêàòèëñÿ áû äî ÎÎÍ è ïðî÷èõ ãóìàíèòàðíûõ îðãàíèçàöèé, òàê è æäóùèõ êàêîãî‑ëèáî ãðîìêîãî äåëà!.. È âîò òóò íàäî îòäàòü äîëæíîå ïðîçîðëèâîñòè è íàõîä÷èâîñòè íàøåãî âñåâåäàþùåãî «òðåõáóêâåííèêà» — ÊÃÁ. Êîãäà ïðîâîæàâøèé ìåíÿ ê äâåðÿì Êîíþõàíîâ èçëàãàë îðãàíèçàöèîííûå èäåè êîìïîðãàíîâ, ÿ ïîíÿë, êàê ïòèöà, îêàçàâøàÿñÿ â ïåùåðå, îòêóäà âûõîä òîëüêî îäèí, ÿ ïîíÿë, ÷òî íàøà ëàáîðàòîðèÿ, íàø èíñòèòóò è ÿ ñàì äàâíî íàõîäèëèñü ïîä áäÿùèì îêîì êîìïåòåíòíûõ îðãàíîâ — íàñòîëüêî òî÷íî áûëà ñõâà÷åíà ñóòü ïðîáëåìû. Ðàáîòíèêè ÊÃÁ ïðåäëàãàëè ñâîþ ìåòîäèêó è ñîäåéñòâèå â ðåøåíèè çàäà÷è. Ïðåäëàãàëîñü ñëåäóþùåå: èíêóáû áóäóò ñåêðåòíî âåðáîâàòüñÿ èç ÷èñëà æåíùèí, îñóæäåííûõ è îòáûâàþùèõ ñðîêè íàêàçàíèÿ. À òàêèõ â ñòðàíå âñåãäà áûëî ïðåäîñòàòî÷íî. Äåñÿòêè è ñîòíè òûñÿ÷ çå÷åê, îñóæäåííûõ ïî âñåâîçìîæíûì ñòàòüÿì çà âñåâîçìîæíûå ïðåñòóïëåíèÿ, íàõîäèëèñü â ìíîãî÷èñëåííûõ æåíñêèõ êîëîíèÿõ è íà ïîñåëåíèè. Âûáîð èíêóá èç ÷èñëà çå÷åê ìîã áûòü â ýòîì ñìûñëå ïî÷òè íåîãðàíè÷åííûì. Òðåáîâàëîñü ìîå ñîãëàñèå. ß îáåùàë ïîäóìàòü.
Ïîçäíåå ÿ ïîçíàêîìèëñÿ ñ äåòàëÿìè êîìïîðãàíîâñêèõ ïðåäëîæåíèé è îïÿòü æå áûë ïîðàæåí çíàíèåì äåëà è òî÷íîñòüþ â ïðîâåäåíèè íàìå÷åííûõ çàäà÷. Â èíêóáû äîëæíû áûëè âåðáîâàòüñÿ çå÷êè èç îñóæäåííûõ íà äîëãèå ñðîêè — îò 10 äî 25 ëåò ëèøåíèÿ ñâîáîäû. Ïîñëå ñîîòâåòñòâóþùåãî ìåäèöèíñêîãî îáñëåäîâàíèÿ çå÷êå ïðåäëàãàëîñü ðîëü èíêóáû íà ñëåäóþùèõ óñëîâèÿõ; à) ðîæäåíèå îäíîãî èêñðîäà óìåíüøàëî ñðîê çàêëþ÷åíèÿ íàïîëîâèíó, ðîæäåíèå âòîðîãî èêñðîäà äàâàëî ïðàâî íà ïîëíîå îñâîáîæäåíèå; á) çåêèíêóáà îáÿçàíà áûëà âñêàðìëèâàòü èêñðîäìëàäåíöà ãðóäüþ äî òðåõìåñÿ÷íîãî âîçðàñòà, à çàòåì äîëæíà áûëà áåçîãîâîðî÷íî ïåðåäàòü åãî íà ãîñóäàðñòâåííîå âîñïèòàíèå; â) ïî çàâåðøåíèè ïîñòðîäîâîãî ïåðèîäà çåêèíêóáó ïåðåâîäèëè â ëàãåðü èëè íà ïîñåëåíèå â îñîáî óäàëåííûõ ðàéîíàõ; ã) çåêèíêóáà äàâàëà ïîäïèñêó î íåðàçãëàøåíèè ñâåäåíèé î åå ðîëè, ìåñòîïðåáûâàíèè, ñîñòàâå îáñëóæèâàþùåãî ïåðñîíàëà; ïðè íàðóøåíèè óñëîâèé ïîäïèñêè çåêèíêóáà ïîäëåæàëà âòîðè÷íîìó îñóæäåíèþ.
Âîò òàê â îáùèõ êîíòóðàõ âûãëÿäåë êîìïîðãàíîâñêèé ïðîåêò âåðáîâêè çåêèíêóá. ß äîëãî äóìàë. Íå ñêàæó, ÷òî ÿ áûë â âîñòîðãå îò ýòîãî ïðîåêòà, íî äðóãîãî âûõîäà ÿ íå âèäåë. È ÿ äàë ñîãëàñèå.
Áûë ó ìåíÿ ðàçãîâîð ñ îäíèì èç ðàáîòíèêîâ êîìïîðãàíîâ. Ïðèåõàë îí â èíñòèòóò äëÿ áåñåäû. Äîâîëüíî óìíûé ÷åëîâåê. Êîãäà ÿ âûñêàçàë ñîìíåíèå â ìîðàëüíîñòè âåðáîâêè èíêóá èç ÷èñëà îñóæäåííûõ, îí îòâåòèë, ÷òî ïîêà äðóãîãî âàðèàíòà íåò, à ñî âðåìåíåì â èñïîëüçîâàíèè çàêëþ÷åííûõ îòïàäåò íåîáõîäèìîñòü — óñëóãè èíêóá áóäóò îïëà÷èâàòüñÿ, êàê, ñêàæåì, îïëà÷èâàþòñÿ óñëóãè ïðîñòèòóòîê. È âîçìîæíî, èíêóáàòîðñêîå âûíàøèâàíèå àíîíèìíî ðîæäàåìûõ äåòåé äëÿ îïðåäåëåííîãî êðóãà æåíùèí ñòàíåò ïðîôåññèåé, ïðè÷åì äîâîëüíî äîõîäíîé.
Ðàçãîâîð íàø áûë àáñîëþòíî ïðÿìûì, îòêðîâåííûì, áåç âñÿêèõ óñëîâíîñòåé. Îí óòâåðæäàë, ÷òî íàñòóïÿò âðåìåíà, êîãäà èíêóáàòîðñòâî íå òîëüêî ñòàíåò ëåãàëüíûì, íî, áîëåå òîãî, ýòîò òèï äåòîðîæäåíèÿ îêàæåòñÿ íàèáîëåå ïðåäïî÷òèòåëüíûì. È òîãäà ïîíÿòèÿ «Ìàòü», «Îòåö» âîîáùå óéäóò â îáëàñòü ïðåäàíèé èëè áóäóò èìåòü ÷èñòî óñëîâíîå çíà÷åíèå.
Òàêèì îáðàçîì, çàìûñåë êîìïîðãàíîâ âñå áîëüøå îáíàæàëñÿ â ñâîåé ïîäñïóäíîé ÷àñòè è äàëåêî èäóùèõ íàìåðåíèÿõ — øàã çà øàãîì ïðèîòêðûâàëàñü îñîáàÿ èõ çàèíòåðåñîâàííîñòü â êîíòðîëå íàä âûâåäåíèåì íîâîãî òèïà áåñêîðíåâîãî ÷åëîâåêà. Ïðåäïîëàãàëîñü ñî âðåìåíåì ïîñòàâèòü ýòî äåëî íà øèðîêóþ íîãó. Ïðåäóñìàòðèâàëîñü ïîñòåïåííî âñå øèðå âíåäðÿòü àíîíèìíûå ðîäû àíîíèìíûõ äåòåé ïðîôåññèîíàëüíûìè ðîæåíèöàìè, îðãàíèçîâàííî âîñïèòûâàòü èêñðîäîâ â èíòåðíàòàõ ñ òåì, ÷òîáû îñâîáîæäåííîå îò íåîáõîäèìîñòè äåòîðîæäåíèÿ íàñåëåíèå ìîãëî âñåöåëî ïîñâÿòèòü ñåáÿ ïðîèçâîäèòåëüíîìó òðóäó, äðóãèì àêòóàëüíûì çàäà÷àì, è, ïðåæäå âñåãî, êîíå÷íî, äåëó íåîòâðàòèìîé ìèðîâîé ðåâîëþöèè, — îò ýòîé öåëè êîììóíèñòû îòñòóïàòü íå ñîáèðàëèñü. Èêñðîäû ïîñòàâÿò â ìèðîâîé èñòîðèè òî÷êó, è ïîéäåò íîâûé ñ÷åò ëåòîñ÷èñëåíèÿ…
Îí íå âûáèðàë âûðàæåíèé, ìîé ñîáåñåäíèê, êóðàòîð: «Èêñðîäû ïîñòàâÿò òî÷êó, îêîí÷àòåëüíóþ, äàâíî íåîáõîäèìóþ. Âñÿ ýòà øóìèõà, áîðüáà çà ìèð âî âñåì ìèðå è ïðî÷èå êðàñèâîñòè — ñåíòèìåíòàëüíàÿ áîëòîâíÿ. È åñëè ðåøàþùåå ñëîâî çà àòîìíûì óäàðîì, òî åãî ïðîèçâåäåò êàê ðàç èêñðîä. Åìó òåðÿòü íå÷åãî, åãî íè÷òî íè ñ êåì íå ñâÿçûâàåò, îí îáåçëè÷åí, åãî Ðîäèíà — Ñèñòåìà, äàâøàÿ åìó æèçíü â ïðîáèðêå. È ðóêà åãî íå äðîãíåò, êîãäà íàäî áóäåò íàæàòü êíîïêó. Âñå äåëî â òîì — êòî ïåðâûé è êåì âçðàùåí èêñðîä, êîòîðûé ïåðâûì íàíåñåò ÿäåðíûé óäàð!»

Íåáîëüøîé ñàíàòîðèé â ïîäìîñêîâíûõ ëåñàõ, ïðåæäå ïðèíàäëåæàâøèé ïðîôñîþçàì, âñêîðå áûë ïåðåäàí íàì êàê íàó÷íî‑èññëåäîâàòåëüñêàÿ áàçà. Ñ ïîëãîäà óøëî íà ðåêîíñòðóêöèþ è îáîðóäîâàíèå êàáèíåòîâ, ïàëàò, ïîìåùåíèé äëÿ îõðàíû è ïðî÷èõ ñëóæá.
ß íå ñïåøèë îñîáî. Íî íàñòàëà ïîðà äåéñòâîâàòü. Ñðàçó ñêàæó, øåë ÿ íà ýòî ñ íåëåãêîé äóøîé è, âîçìîæíî, ïîýòîìó ïîä÷åðêíóòî íå èíòåðåñîâàëñÿ ëè÷íîñòÿìè êàíäèäàòîê â èíêóáû ñâåðõ òîãî, ÷òî ñîîáùàëîñü î íèõ â ñîïðîâîäèòåëüíûõ äîêóìåíòàõ. Äåðæàë ñåáÿ ñ íèìè ñòðîãî îôèöèàëüíî, ðàçãîâàðèâàë ñóõî, ëàêîíè÷íî. Ïðèâîçèëè èõ â êëèíèêó ïîîäèíî÷êå, êàæäóþ â íàçíà÷åííûé ÷àñ â çàêðûòîé ìàøèíå, îäåòóþ â ãðàæäàíñêîå ïëàòüå, è âñå îíè áûëè äëÿ ìåíÿ íà îäíî ëèöî — îáúåêòû ïðåäñòîÿùåé èìïëàíòàöèè èêñýìáðèîíà. Îáðàùàëñÿ ÿ ê íèì îáåçëè÷åííî — æåíùèíà: «Çäðàâñòâóéòå, æåíùèíà. Êàê âû ñåáÿ ÷óâñòâóåòå, æåíùèíà? Îñòîðîæíî, æåíùèíà, ÿ âàñ äîëæåí îñìîòðåòü, íå äâèãàéòåñü». Òîëüêî òàê. Ñîîòâåòñòâåííî è êî ìíå áûëî óñòàíîâëåíî îáðàùåíèå — ïðîôåññîð. Íè÷åãî ïîñòîðîííåãî, íè÷åãî ëèøíåãî, âñå èíêóáû áûëè âàæíû ëèøü êàê ïîëó÷åííûå íàïðîêàò óòðîáû. Íè îäíó èç íèõ ÿ íå çàïîìíèë â ëèöî, òàê êàê äëÿ äåëà ýòî íå òðåáîâàëîñü.
È òîëüêî îäíà îêàçàëàñü èñêëþ÷åíèåì èç ïðàâèë… Íî îá ýòîì ïîçæå… Âîò îá ýòîì ïîïîçæå áû…
Âîò è ïðèøåë òû ê Áåðåãó, à äàëüøå äðóãàÿ Ðåêà…
Òû ìàåøüñÿ, èùåøü ëþáîé ïîâîä, òîëüêî áû îòîäâèíóòü ìûñëè îá ýòîì, âîñïîìèíàíèÿ îá ýòîì. Íó è ÷òî æå? Ðàçâå íå óáåæäàåøüñÿ òû âñÿêèé ðàç â íåëåïîñòè, õèìåðíîñòè ïîïûòêè óáåæàòü îò ñåáÿ? Óìåðåòü ìîæíî, íî óéòè îò ñåáÿ íåëüçÿ. Â ýòîì ñìûñëå ÷åëîâåê, áóäó÷è ñìåðòíûì, âå÷åí.
Î Áîæå, ÷òî òû ïûòàåøüñÿ îáúÿñíèòü íåîáúÿñíèìîå, ÷òî òû êèäàåøüñÿ â áåçäíó ñâîåé äóøè, ÷òîáû ðàññêàçàòü î òîì, ÷òî íå ïîäâëàñòíî ñëîâó, ïî êðàéíåé ìåðå, òâîåìó ñëîâó?!
À âåäü òû ñ÷èòàë ñåáÿ èñêëþ÷èòåëüíî ñèëüíîé ëè÷íîñòüþ, è áûëî áû ñòðàííî, åñëè áû òû íå ñîâëàäàë ñ ñîáîé, êîãäà ýòî òðåáîâàëîñü èç ñîîáðàæåíèé âûñøåé öåëåñîîáðàçíîñòè. Íî â ýòîò ðàç òû íå ñìîã ïðåîäîëåòü ñåáÿ… À âåäü íè÷òî íå ïðåäâåùàëî òîãî, ñ ÷åì òû ñòîëêíóëñÿ, êàê êîìåòà, íàëåòåâøàÿ íà äðóãóþ êîìåòó. Âåäü âñå øëî ñâîèì ÷åðåäîì.
Ñëó÷èëîñü ýòî âåñíîé ñëåäóþùåãî ãîäà, êîãäà ïåðâîé ãðóïïå çåêèíêóá óæå áûëè èìïëàíòèðîâàíû ýìáðèîíû è îíà íàõîäèëàñü ïîä ñîîòâåòñòâóþùèì ìåäèöèíñêèì íàáëþäåíèåì.
Ýòó æåíùèíó äîñòàâèëè â òîò äåíü íà îáñëåäîâàíèå, êàê ïðèâîçèëè îáû÷íî è äðóãèõ, â ñîïðîâîæäåíèè «ôåëüäøåðà» — òàê íà ñòàðîìîäíûé ëàä íàçûâàëè ìû îõðàíó èíêóá. Êîãäà àññèñòåíò è ìåäñåñòðà ïðèâåëè åå êî ìíå â êàáèíåò, ÿ áåãëî ïðîñìàòðèâàë äàííûå åå ïðåäâàðèòåëüíûõ îáñëåäîâàíèé. Âñå áûëî â íîðìå — îáùåôèçè÷åñêèå ïîêàçàòåëè, ãèíåêîëîãèÿ, òîëüêî ýòî ìåíÿ è èíòåðåñîâàëî — ïðèãîäíîñòü ïàöèåíòêè äëÿ âûíàøèâàíèÿ èìïëàíòèðîâàííîãî ïëîäà, âñå îñòàëüíîå áûëî äåëîì ñïåöñëóæá, òî áûëè èõ çàáîòû. Â ýòîì ñìûñëå ðàáîòà áûëà ïîñòàâëåíà ÷åòêî, åñëè íå ñêàçàòü áåçóêîðèçíåííî, íèêàêèõ ïðîáëåì íå âîçíèêàëî. Äà è ñ ÷åãî èì áûëî âîçíèêàòü. Âåäü â çîíàõ è òþðüìàõ îòáîð êàíäèäàòîê â èíêóáû ïðîèçâîäèëè êâàëèôèöèðîâàííûå ñîòðóäíèêè, òùàòåëüíî èçó÷àâøèå çå÷åê íà ïðåäìåò èõ öåëåâîé ïðèãîäíîñòè; ñàìè çå÷êè, äàâøèå ñîãëàñèå íà âûíàøèâàíèå ïëîäà, áûëè áîëüøå âñåõ çàèíòåðåñîâàíû, ÷òîáû òîëüêî íå ñëó÷èëîñü ÷åãî, ÷òîáû íå óïóñòèòü òàêóþ íåâåðîÿòíóþ âîçìîæíîñòü ñîêðàùåíèÿ ñðîêà íàêàçàíèÿ: âûíîñèâ è ðîäèâ ìëàäåíöà, èçáàâèòüñÿ îò ìíîãèõ ëåò çàêëþ÷åíèÿ! Äà òàêîå íèêîìó è âî ñíå íå ñíèëîñü! Ïîíÿòíî, ÷òî ïîÿâëÿëèñü îíè ó íàñ â êëèíèêå, òðåïåùà îò ñòðàõà è íàäåæä, óìîëÿÿ íåáåñà, ÷òîáû íè÷òî íå ïîìåøàëî òîìó, ÷òî çàáðåçæèëî íà èõ ñòðàøíîì ïóòè. Ìîãëî âåäü ñëó÷èòüñÿ — âîçüìóò äà çàáðàêóþò íà ïîñëåäíåì ýòàïå êëèíè÷åñêîé ýêñïåðòèçû: íå ãîäíà, ìîë, â èíêóáû. Åñòåñòâåííî, æåíùèíû âîëíîâàëèñü.
Íîâóþ çå÷êó, ïðåïðîâîæäåííóþ â êàáèíåò, îñòàâèëè ñèäåòü íà ñòóëå âîçëå äâåðè. Êîðîòêî îòâåòèâ íà åå îäíîñëîæíîå «Çäðàâñòâóéòå», ÿ ñíîâà ãëÿíóë íà åå äîñüå — íà ïåðñîíàëüíûé íîìåð çàêëþ÷åííîé è èíäåêñ ìåñòà çàêëþ÷åíèÿ, ãëÿíóë åùå ðàç íà ôàìèëèþ, êîòîðóþ òóò æå çàáûë, êàæåòñÿ, Ëîïàòèíà. Ôàìèëèè îáû÷íî íå çàïîìèíàþòñÿ — îíè èëè î÷åíü ñëîæíûå, èëè î÷åíü ïðîñòûå. Íî âîò èìÿ ïàöèåíòêè ïîêàçàëîñü ìíå ñòðàííûì — Ðóíà, ÷òî çà èìÿ, ÷òî‑òî â íåì ðóíè÷åñêîå, óñìåõíóëñÿ ÿ è ïîäíÿë ãîëîâó. Ïåðâîå, ÷òî áðîñèëîñü â ãëàçà, — òî, ÷òî æåíùèíà áûëà â î÷êàõ. Ñòàëî áûòü, ïîÿâèëàñü ñðåäè èíêóá è òàêàÿ — â î÷êàõ. Ó íåå áûëî èíòåëëèãåíòíîå ëèöî, è ìíå ïîäóìàëîñü, ÷òî íåëåãêî åé, äîëæíî áûòü, ïðèõîäèòñÿ â çîíå, òàì, èçâåñòíîå äåëî, ìàò‑ïåðåìàò, äðàêè, òàñêàíèå çà âîëîñû è ïðî÷åå… À ñîáîé ñîâñåì íå äóðíà, íà âîëå íàâåðíÿêà áûëà åùå ëó÷øå, áûëà, íàâåðíîå, êðàñàâèöåé. Íî âîò ñìîòðèò êàê‑òî íå òàê, êàê ñëåäîâàëî áû â åå ïîëîæåíèè, — íèêàêîé ïîâèííîé óëûá÷èâîñòè, ïðåäóïðåäèòåëüíîñòè âî âçãëÿäå. Êàðèå ãëàçà çà ñòåêëàìè î÷êîâ âûðàæàëè ëèøü ñäåðæèâàåìîå ëþáîïûòñòâî. Ìîæíî áûëî ïðåäñòàâèòü, ÷òî íà âîëå îíà ñëåäèëà çà ñîáîé, ïîäâîäèëà áðîâè, ïîäêðàøèâàëà ðåñíèöû, ïðåîáðàæàëàñü ïåðåä çåðêàëîì… Íî ýòî íà âèä è ê ñëîâó, à âåäü íà åå ñ÷åòó êàêîå‑òî ñåðüåçíîå ïðåñòóïëåíèå, íåäàðîì âåäü îñóæäåíà íà äåñÿòü ëåò, íåäàðîì çå÷êà… È òåïåðü âîò ðåøèëàñü ðîäèòü èêñðîäà, ÷òîáû ñêîñèòü ñðîê.
— Íó, òàê âîò ÷òî, æåíùèíà, — ñêàçàë ÿ. — Êîíòðîëüíûå àíàëèçû ïîëàãàåòñÿ ñäåëàòü åùå ðàç, ïîâòîðíî. Òîãäà ñòàíåò ÿñíî, êàê äàëüøå.
Îíà ìîë÷àëà.
— Êàêèå‑íèáóäü æàëîáû åñòü?
— ×òî âû èìååòå â âèäó? — ñêàçàëà îíà.
— Ñîñòîÿíèå çäîðîâüÿ. Íè÷åãî äðóãîãî.
— Íåò, ïîêà íåò.
— Íåîáõîäèìî ñòðîãî ñëåäîâàòü ïðåäïèñàíèÿì ïîäãîòîâèòåëüíîãî ïåðèîäà. Îá ýòîì òåáå ðàññêàæóò. Åñëè âñå áóäåò â ïîðÿäêå, èìïëàíòàöèþ ïðîèçâåäóò â íà÷àëå ñëåäóþùåé íåäåëè, âî âòîðíèê èëè ñðåäó, íå ðàíüøå. Òàê ÷òî ïðèäåòñÿ ïîäîæäàòü.
— À ÿ è íå ñïåøó. Ìåíÿ âñå ýòî âîîáùå íå âîëíóåò.
Åå äåðçêèé îòâåò óäèâèë ìåíÿ. Òàêîãî çäåñü åùå íå áûâàëî. Ðàçãëÿäûâàÿ î÷êàñòóþ ïîâíèìàòåëüíåé, ÿ âñòàë èç‑çà ñòîëà è ïîäîøåë ê íåé. Îíà òîæå âñòàëà. È ÿ ñòðîãî ñêàçàë, ÷òîáû åé íåïîâàäíî áûëî ãîâîðèòü ñî ìíîé â òàêîé ìàíåðå:
— Åñëè íå ê ñïåõó, è òåì áîëåå åñëè òåáÿ ýòî âîîáùå íå âîëíóåò, òî ñòîèëî ëè îãîðîä ãîðîäèòü? Òû ñ êàêèì íàìåðåíèåì ñþäà îòïðàâèëàñü, òû çíàëà, êóäà è çà÷åì ñëåäóåøü?
— Çíàëà. Ðàçóìååòñÿ, çíàëà.
— Íó è ÷òî? ß òåáÿ ñïðàøèâàþ, æåíùèíà. Çà÷åì òû ñþäà åõàëà?
— Çà÷åì? À çàòåì, ÷òîáû óâèäåòü âàñ, ïðîôåññîð, è óáåäèòüñÿ, ÷òî âñå ýòî âîâñå íå äåòñêèå áàéêè!
— Òîëüêî è âñåãî?
— Ïîâåðüòå — òîëüêî è âñåãî. ×òîáû óâèäåòü âàñ è ñêàçàòü âàì âñþ ïðàâäó â ãëàçà.
— Âîí êàê?! — íåâîëüíî âûðâàëîñü ó ìåíÿ. È ÿ ñêàçàë êîðîòêî è æåñòêî: — Òû ïèñüìåííîå ñîãëàñèå äàâàëà?
— Äà, äàâàëà.
— Òû ïîíèìàåøü, ÷òî òâîå ïîâåäåíèå áóäåò ðàñöåíåíî êàê íàðóøåíèå ïîäïèñêè è òû ñõëîïî÷åøü íîâûé ñðîê?
— Ïîíèìàþ.
— Â ýòîì åñòü îñòðàÿ íåîáõîäèìîñòü?
— Åñòü îñòðàÿ íåîáõîäèìîñòü â ýòîì ðàçãîâîðå. Ýòî íåîáõîäèìî äëÿ âàñ.
— Äëÿ ìåíÿ? À ìû ÷òî, ðåøàåì ñ òîáîé êàêèå‑òî ïðîáëåìû?
— Ðåøàåì. Áóäóò ëè ëþäè ðàçìíîæàòüñÿ, êàê âåëåíî ïðèðîäîé è Áîãîì, èëè ïî íàóùåíèþ äüÿâîëà âîçíèêëà ýòà ïðîáëåìà?
ß çàìîë÷àë, òî÷íî íàñêî÷èë âíåçàïíî íà ñòåíó. Ïîòîì ñêàçàë, åäâà ñäåðæèâàÿ áåøåíñòâî:
— Äëÿ ýòîãî ó ìåíÿ åñòü ñîáñòâåííàÿ ãîëîâà íà ïëå÷àõ, ìàäàì. Ïðèäåòñÿ íàì ðàññòàòüñÿ. Æàëü, ÷òî òû íå ñîêðàòèøü ñåáå ñðîê, à, íàïðîòèâ, óäëèíèøü åãî. Òóò óæ ïåíÿé íà ñåáÿ.
— Òî, ÷òî ÿ äîëæíà áûëà ñêàçàòü, ÿ ñêàçàëà.
— Íå ñëèøêîì ëè ìíîãî òû áåðåøü íà ñåáÿ? Íå ïîäâîäèò ëè òåáÿ ÷óâñòâî ìåðû?
— ß çå÷êà, Àíäðåé Àíäðååâè÷, — îíà íåîæèäàííî íàçâàëà ìåíÿ ïî èìåíè‑îò÷åñòâó, è òî, ÷òî ñëûøèøü ìåõàíè÷åñêè ñîòíè ðàç â äåíü, â åå óñòàõ ïðîçâó÷àëî ñòðàííî. — ß çå÷êà è òîëüêî, — ïîâòîðèëà îíà. — È ÿ çíàëà, íà ÷òî èäó. È äîáèëàñü ñâîåãî. ß ñ÷èòàëà ýòî ñâîèì äîëãîì. È âûïîëíèëà åãî, êàê ìîãëà. Ìîæåò áûòü, ýòîò ðàçãîâîð ÷òî‑òî ïðîáóäèò â âàñ, çàñòàâèò çàäóìàòüñÿ. Âîò è âñå.
— Òû ìíå çäåñü ìîðàëü íå ÷èòàé! — ðàññâèðåïåë ÿ, âñå ëó÷øå ïîíèìàÿ, ÷òî ïðîèçîøåë íåîæèäàííûé, íî êîãäà‑òî íåèçáåæíûé â ðàáîòå ñ èíêóáàìè ñáîé. — Íà òâîå ìåñòî íàéäóòñÿ äåñÿòêè æåëàþùèõ!
— Âîò ýòî ñàìîå ñòðàøíîå, — ïðîãîâîðèëà îíà. — È ýòî íà âàøåé ñîâåñòè. Öåëèêîì è ïîëíîñòüþ íà âàøåé ñîâåñòè.
— Ñîâåñòü ñîâåñòè ðîçíü! — îòðåçàë ÿ.
— À òàêîå ÿ âïåðâûå ñëûøó.
— Îñòàâèì ôèëîñîôñêèé äèñïóò òåì, ó êîãî íà ýòî åñòü âðåìÿ. Òåáÿ íå äëÿ òîãî ñþäà äîñòàâèëè. Îòïðàâëÿéñÿ íàçàä. Íàì ñ òîáîé ãîâîðèòü íå î ÷åì.
ß íàæàë êíîïêó âûçîâà. Çà íåé ïðèøëè.
— Ïðîùàéòå, — ñêàçàëà îíà, óõîäÿ.
ß íè÷åãî íå îòâåòèë.
Äâåðü çàõëîïíóëàñü. ß âåðíóëñÿ çà ïèñüìåííûé ñòîë. Íà÷àëèñü äðóãèå äåëà, äðóãèå çàáîòû.
Íî ýòîò äîñàäíûé ñëó÷àé íå âûõîäèë èç ãîëîâû. Íàäî áûëî äàòü óêàçàíèå, ÷òîáû «ïðàâäîèñêàòåëüíèöó» îòïðàâèëè âîñâîÿñè, òóäà, îòêóäà îíà ïðèáûëà, â çîíó, êàæåòñÿ, ïîä Êîñòðîìîé, è ïóñòü òàì ìíèò î ñåáå, ÷òî óãîäíî. Íî îòëîæèë íà ïîòîì. Âñïîìèíàë ýòó çå÷êó ñðåäè äåë, çâîíêîâ, ðàçãîâîðîâ, íèêàê íå ìîã çàñòàâèòü ñåáÿ çàáûòü, íî íèêîìó, íè îäíîìó èç ñîñëóæèâöåâ, äàæå òåì, ñ êåì áûë îòíîñèòåëüíî áëèçîê, — íèêîìó íå ðàññêàçàë î òîì, ÷òî âûâåëî ìåíÿ èç ðàâíîâåñèÿ è ïðîäîëæàëî ñàäíèòü äóøó.
Ñòðàííîå, î÷åíü ñòðàííîå ó ìåíÿ áûëî ñîñòîÿíèå, ñàì ñåáÿ íå óçíàâàë. Ðåøèë çà÷åì‑òî ïîëó÷øå, ïîïîäðîáíåé ïîçíàêîìèòüñÿ ñ åå äåëîì. Îòêóäà òàêàÿ? Êòî îíà âîîáùå? Çà ÷òî ñèäèò? Ïî êàêîé ñòàòüå? Ïñèõè÷åñêè íåíîðìàëüíûõ â çîíàõ âðîäå áû íå äîëæíû áûëè ñîäåðæàòü. Íî ÷òî æå ýòî çà íåîáóçäàííàÿ æåíùèíà? Êàêèì âåòðîì îò÷àÿíèÿ ïðèãíàëî åå, êàêèìè ìûñëÿìè è ñëîâàìè áûëà îíà íà÷èíåíà è ÷òî ìîãëà åùå íàãîâîðèòü, äàé åé âîëþ, ÷òîáû ïîáîëüíåå óäàðèòü ïî ìîåé ñîâåñòè, ÷òîáû ìóòîðíî ìíå ñòàëî, ÷òîáû ïîïîëç, âîëî÷à êðîâàâûé ñëåä ìóêè.
Ïðåòåíäåíòû íà ñîâåñòü ìîãóò íè÷åãî íå èìåòü, êðîìå ñâîåé êàòåãîðè÷íîé òî÷êè çðåíèÿ, è â ýòîì èõ íàñòóïàòåëüíàÿ ñèëà. Ñîâåñòü, îäíàêî, òðåáóåò, ïðåæäå âñåãî, âíóòðåííåé íåçàâèñèìîñòè, à èíà÷å åå ïîêóïàþò è ïðîäàþò, êàê ñòàðüå íà áàçàðå. Äà è âîîáùå, ÷òî åñòü áàíàëüíåå íà ñâåòå, íåæåëè ïîíÿòèå ñîâåñòè? È ýòà çå÷êà ÿâèëàñü òóò Àìåðèêó îòêðûâàòü! Óæ åé ëè ïðèñòàëî ãîâîðèòü î ñîâåñòè — ïðåñòóïíèöå, óãîëîâíèöå îñóæäåííîé?!
Íî, äóìàÿ òàê, ÿ ñàì ñåáÿ íà÷èíàë íåíàâèäåòü. ×òî òû îïðàâäûâàåøüñÿ, ïåðåä êåì è çà ÷òî?! Ñëàá îêàçàëñÿ. È ÷òî òû âñå äóìàåøü î íåé?..
ß çàíîâî ðàñêðûë åå äåëî. Ëîïàòèíà Ðóíà Ôåäóëîâíà, îñóæäåíà ïî ñòàòüå 158‑é, çà õðàíåíèå è ðàñïðîñòðàíåíèå àíòèñîâåòñêèõ ìàòåðèàëîâ… À, íó òîãäà ÿñíî, ðàçâå íå âèäíî áûëî ñðàçó ïî ïîëåòó, ÷òî çà ïòèöà?! Êàê æå, êàê æå, òàêèì âñåãäà íåéìåòñÿ, âñåãäà èì íàäî âûñòóïèòü ñ ïðîòåñòîì, ÷òîáû çàÿâèòü î ñåáå, è â ýòîò ðàç íàøëà, âûõîäèò, ãäå âûñóíóòüñÿ… Íå çàìóæåì, ðàçâåäåíà. Êòî æå ñòàíåò æèòü ñ òàêîé ñòåðâîé. Íè÷åãî óäèâèòåëüíîãî.
Ïîòîì ìåíÿ îòâëåêëè äðóãèå äåëà, è ÿ çàäåðæàëñÿ ïîñëå ðàáîòû, ÷òîáû íå áðàòü ñ ñîáîé áóìàã, ïîäëåæàùèõ õðàíåíèþ òîëüêî â ñëóæåáíûõ ñåéôàõ. Äî÷èòàë, âñå ïðî÷åë, ÷òî êàñàëîñü Ðóíû Ëîïàòèíîé. Íó è ÷òî ìíå ïîäóìàëîñü â èòîãå? Â îáùåì‑òî, êîíå÷íî, æåíùèíà ñâîåîáðàçíàÿ, ñ îïðåäåëåííûì âçãëÿäîì íà æèçíü; êàê ïðàâèëî, òàêèå ëè÷íîñòè ïîÿâëÿþòñÿ âî âñå âðåìåíà â ðàäèêàëüíûõ êðóãàõ, â îïïîçèöèè, äóõîâíîé, ïîëèòè÷åñêîé, ïðàâèòåëüñòâåííîé. Ñðåäè íèõ åñòü âñÿêèå. È òàêèå, ÷òî ìíÿò ñåáÿ ìåññèÿìè è ðàäè èäåè ãîòîâû ïðèíåñòè â æåðòâó âñåõ, êòî ïîñëåäóåò çà íèìè… Íî ïðè ÷åì òóò Ðóíà? Ñóäÿ ïî âñåìó, îíà èäåàëèñò‑îäèíî÷êà. À âïðî÷åì, êòî åå çíàåò. Êàê ÿ ìîãó ñóäèòü, óâèäåâ åå îäèí ðîç, óñëûøàâ îò íåå âñåãî íåñêîëüêî ñëîâ. Äà, êîíå÷íî, ÷åëîâåê îíà íåëåãêîé, êóäà êàê íåëåãêîé ñóäüáû, ó÷èòåëüñòâîâàëà, ïîòîì çàíèìàëàñü êèíîäîêóìåíòàëèñòèêîé — ïèñàëà äîêóìåíòàëüíûå êèíîñöåíàðèè î ñîâåòñêîé øêîëå, à øêîëüíûå ïðîáëåìû âñåãäà ó íàñ áûëè ñîöèàëüíî îñòðûìè.
Âñïîìíèëàñü ìíå òóò âäðóã íåçàáâåííàÿ Âàâà, Âàëåðèÿ Âàëåíòèíîâíà, çíàëà áû îíà, ÷åì çàíèìàåòñÿ íûíå åå ãåíèàëüíûé ó÷åíèê! Íî ýòî áûëè ïîïóòíûå ìûñëè. À ÷òî êàñàåòñÿ Ðóíû, òî îíà, ñóäÿ ïî âñåìó, ïîïàëà ïîä ñóä èç‑çà ñâîåãî áðàòà Ëîïàòèíà Èãîðÿ Ôåäóëîâè÷à. Îí‑òî êàê ðàç áûë ïðîôåññèîíàëüíûì êèíîøíèêîì, îêîí÷èë çíàìåíèòûé ÂÃÈÊ, è, ïî âñåé âåðîÿòíîñòè, íå áåç åãî âëèÿíèÿ è ïîìîùè Ðóíà è çàíÿëàñü øêîëüíûìè êèíîñþæåòàìè. Êàê îòìå÷àëîñü â ñëåäóþùèõ ìàòåðèàëàõ, áûâøàÿ ó÷èòåëüíèöà Ðóíà Ëîïàòèíà, ïîäâèçàâøàÿñÿ â ëþáèòåëüñêîé ñåêöèè ïðè êèíîñòóäèè èìåíè Ãîðüêîãî, ñïîñîáñòâîâàëà ðàñïðîñòðàíåíèþ ñîìíèòåëüíûõ â èäåéíîì ñìûñëå óìîíàñòðîåíèé ñðåäè ëþáèòåëåé êèíî. Áûëè ñâèäåòåëè, óòâåðæäàâøèå, ÷òî îíà, Ðóíà, âûñòóïàëà çà òåíäåíöèîçíîå íàïðàâëåíèå â èñêóññòâå, çà äîêóìåíòàëüíûå ñþæåòû, íåãàòèâíî ïðåäñòàâëÿþùèå ñîâåòñêèõ ëþäåé è èõ áûò. Òî áûëî ïðåëþäèåé ê îáâèíåíèþ.
Ãëàâíûì îáâèíÿåìûì ïî äåëó ïðîõîäèë åå áðàò, Èãîðü Ëîïàòèí, îí îáâèíÿëñÿ â òîì, ÷òî, «áóäó÷è øòàòíûì êèíîîïåðàòîðîì, èñïîëüçîâàë ãîñóäàðñòâåííóþ àïïàðàòóðó è ñðåäñòâà äëÿ óãîëîâíî íàêàçóåìîé äåÿòåëüíîñòè — ñíèìàë êëåâåòíè÷åñêèå, èñêàæàþùèå ñîâåòñêóþ äåéñòâèòåëüíîñòü, ïîðî÷àùèå ñîâåòñêèé îáùåñòâåííûé è ãîñóäàðñòâåííûé ñòðîé äîêóìåíòàëüíûå ëåíòû, ñ òåì ÷òîáû äåçèíôîðìèðîâàòü òàêèì îáðàçîì çàïàäíóþ îáùåñòâåííîñòü». Ïðè÷åì ïîä÷åðêèâàëîñü, ÷òî «ïîäñóäèìûé çàíèìàëñÿ ýòèì ïðåñòóïíûì äåëîì íå áåñêîðûñòíî, à ïðîäàâàë ïîðî÷àùèå ñîâåòñêîå ãîñóäàðñòâî êèíîìàòåðèàëû íà Çàïàä çà âàëþòó. Èìåííî òàì, çà ðóáåæîì, ãäå ýòè ìàòåðèàëû äåìîíñòðèðîâàëèñü â êèíîçàëàõ è ïî òåëåâèçèîííûì êàíàëàì, íàøè ñïåöñëóæáû âûÿâèëè ïðîèñõîæäåíèå ýòèõ êèíîëåíò».
Êàê ãîâîðÿò â òàêèõ ñëó÷àÿõ, êàêèå çíàêîìûå àðèè, êàêèå çíàêîìûå èñòîðèè, è êòî çíàåò, òàê ýòî âñå èëè íå òàê, íî, êàê áû òî íè áûëî, â ðåçóëüòàòå Ðóíà Ëîïàòèíà áûëà îáâèíåíà â óãîëîâíîì äåÿíèè. Îíà îáâèíÿëàñü â ïðÿìîì ïîñîáíè÷åñòâå áðàòó — îí ïåðåäàâàë åé «íåñàíêöèîíèðîâàííî îòñíÿòûå» ëåíòû, à îíà èõ õðàíèëà ó áëèçêîé ïîäðóãè. Ýòè ñâÿçè áûëè îòñëåæåíû. Êòî‑òî íàâåë‑òàêè íà ñëåä. Èãîðü áûë àðåñòîâàí, à êîãäà Ðóíà êèíóëàñü íà êâàðòèðó ê ïîäðóãå ïðåäóïðåäèòü, çäåñü åå óæå ïîäæèäàëè ñîòðóäíèêè íàäëåæàùèõ ñëóæá. Òàê ÷òî âçÿòà îíà áûëà ñ ïîëè÷íûì. À äàëüøå ïðîèñõîäèò íåîæèäàííîå — â õîäå ïðîöåññà Ðóíà ïðåäïðèíèìàåò îò÷àÿííóþ ïîïûòêó êàê‑òî îáëåã÷èòü ó÷àñòü áðàòà. Îíà áåðåò íà ñåáÿ îñíîâíóþ âèíó, çàÿâèâ, ÷òî ýòî áûëà åå èäåÿ — ñíÿòü ñöåíû æèçíè è áûòà ñîâåòñêèõ ëþäåé, ÷òî ýòî îíà äàâàëà áðàòó óêàçàíèÿ, ÷òî ñíèìàòü è êàê ñíèìàòü, ÷òî îíà ñàìà, ëè÷íî ïåðåäàâàëà îòñíÿòûå ïëåíêè èíîñòðàííûì êîððåñïîíäåíòàì çà âàëþòó, ÷òî, ïî ñóòè äåëà, ìëàäøèé åå áðàò áûë ëèøü èñïîëíèòåëåì åå çàìûñëîâ.
Âîò òàêàÿ èñòîðèÿ. È åùå îäíà ëþáîïûòíàÿ äåòàëü: íà ñóäå Ðóíó îáâèíèëè â èíòèìíîé ñâÿçè ñ àìåðèêàíñêèì æóðíàëèñòîì, êîòîðûé, âåðíóâøèñü ê ñåáå â Àìåðèêó, íàïèñàë ÿêîáû ñòàòüþ, ãäå «âûñîêî îòçûâàëñÿ î ñâîåé ëþáîâíèöå, à ê ñîâåòñêîìó îáùåñòâó ïðîÿâèë, íàïðîòèâ, èñêëþ÷èòåëüíî âðàæäåáíîå îòíîøåíèå», ýòî áûëà ÿêîáû ìåñòü çà àðåñòîâàííóþ ê òîìó âðåìåíè ïðåñòóïíèöó. Ðóíà æå îòðèöàëà, ÷òî áûëà ëþáîâíèöåé àìåðèêàíñêîãî æóðíàëèñòà, óòâåðæäàÿ, ÷òî ïðîñòî çàíèìàëàñü ñ íèì ðóññêèì ÿçûêîì… Â îáùåì, íå ðàçáåðè‑ïîéìåøü. Êòî èõ çíàåò, ÷òî òàì áûëî, íî êàê áû òî íè áûëî, âñå ýòî îêîí÷èëîñü äëÿ ýòîé Ðóíû âåñüìà ïëà÷åâíî…
Â òîò äåíü ÿ óåçæàë ñ ðàáîòû ïîçäíî. Áûëè è ðàáî÷èå äåëà, è ñòðàííîå æåëàíèå ïîëó÷øå ïîçíàêîìèòüñÿ ñ ïðîøëûì Ðóíû Ëîïàòèíîé òîæå èçðÿäíî ìåíÿ ïîäçàäåðæàëî.
Ïðèâû÷íî êèâíóâ îõðàíå ó âîðîò, ÿ âûåõàë àëëååé íà Óñïåíñêîå øîññå óæå â ñóìåðêàõ. Âêëþ÷èëñÿ â ïîòîê ìàøèí, ñïåøèâøèõ â Ìîñêâó.
Êðàñèâûå çäåñü ìåñòà è çèìîé, êîãäà ëåñà è ïðèãîðêè â áåëûõ ñíåãàõ, êàê âî ñíå, è ëåòîì, êîãäà çåëåíîå öâåòåíèå äîñòèãàåò ñâîåãî àïîãåÿ, êîãäà çà ëåñîì âäðóã âûãëÿíåò íà íåñêîëüêî ñåêóíä íåîæèäàííîå âèäåíèå — ñèÿþùèé èçãèá Ìîñêâû‑ðåêè. Âîñõèòèòåëüíàÿ ìàãèÿ âîäû, íåáà, ëåñà; ÿ âñåãäà ñòàðàëñÿ íå ïðîïóñòèòü ýòîãî ìãíîâåíèÿ, ÷òîáû ãëÿíóòü ÷åðåç ñòåêëî è óì÷àòüñÿ äàëüøå, ñîõðàíÿÿ ïðåä âçîðîì îñòàâøååñÿ ïîçàäè.
Îñòàíàâëèâàþñü íà ýòèõ äåòàëÿõ íå ñëó÷àéíî. Ñêîëüêî ðàç, áåññ÷åòíîå ÷èñëî ðàç ïðîíîñèëñÿ ÿ ïî ýòèì ìåñòàì â òó è äðóãóþ ñòîðîíó, íî îòêóäà áûëî çíàòü, ÷òî æèçíü ìîÿ êðîâíûì îáðàçîì îêàæåòñÿ ñâÿçàíà ñ ýòèìè ïðèäîðîæíûìè ïðîñòðàíñòâàìè?.. È íàñòàíåò òàêîå âðåìÿ, êîãäà ÿ íå íàéäó â ñåáå ñèë åçäèòü ýòèì ïóòåì, áóäó åçäèòü â îáõîä…
À â òîò ðàç, ïðèáëèæàÿñü ê Ìîñêâå, ÿ äóìàë î òîì, íàäî ëè áûëî äàâàòü óêàçàíèå, ÷òîáû ýòó ñòðîïòèâóþ êàíäèäàòêó â èíêóáû Ðóíó Ëîïàòèíó âíîâü ïðèâåçëè íà ñëåäóþùèé äåíü â êëèíèêó. Äà, ÿ äàë òàêîå óêàçàíèå. Çà÷åì ÿ ýòî ñäåëàë? È ÷òî ÿ åé ñêàæó? Ðàçâå íå ÿñíî, ÷òî, êîãäà îíà äàâàëà ñîãëàñèå ñòàòü èíêóáîé, öåëü åå áûëà ñîâñåì èíîé, âîçìîæíî, îíà, ýòà Ðóíà, âñå‑òàêè ÷îêíóòàÿ, à âîçìîæíî, â íåé ãîâîðèò ìàíèÿ íàäóìàííîé ïðàâåäíîñòè, èñêëþ÷èòåëüíîé ñîâåñòëèâîñòè è ïðî÷èõ íå îò ìèðà ñåãî äîáðîäåòåëåé. ×òî ñ íåé êàíèòåëèòüñÿ?! Äà åå íàäî ãíàòü â øåþ êóäà ïîäàëüøå, ïóñòü çàãèáàåòñÿ ó ñåáÿ â çîíå. Íàøëà êîãî ñîâåñòèòü, à ñàìà‑òî îíà êòî?! «À òû ñàì? À òû?! — òóò æå ãîâîðèë ÿ ñåáå. — Íàøåë ñåáå ìèøåíü! Îñóæäåííàÿ, áåñïðàâíàÿ çå÷êà, è òû ñ íåé êîïüÿ ñêðåùèâàåøü! Õîðîø, íå÷åãî ñêàçàòü, õîðîø!» Ðàçà äâà òîðìîçà ÷óòü íå ñîðâàë íà ïîâîðîòàõ, êîëåñà çàñêðèïåëè òàê, ÷òî ïðîõîæèå êèíóëèñü ïî ñòîðîíàì, — çàäóìàëñÿ çà ðóëåì, íå ìîã îòîãíàòü íàçîéëèâî ïðåñëåäîâàâøèå ìûñëè. À âåäü âèäåë ÿ ýòó Ðóíó âñåãî îäèí ðàç, ñ ÷åãî æå ìåíÿ òàê ïðîíÿëî? ß ïðèïîìèíàë, êàê ïîäíÿëñÿ èç‑çà ñòîëà è ïîäîøåë ê íåé, êàê îíà òîæå âñòàëà ñî ñòóëà. È âîò îíà ñòîèò ïåðåäî ìíîé — çå÷êà, â îäåæäå, â êîòîðóþ åå ñïåöèàëüíî îáðÿäèëè äëÿ äîñòàâêè â çàãîðîäíóþ êëèíèêó ïðåä î÷è ïðîôåññîðà, — â ÷åðò åãî çíàåò ãäå ñøèòîé ñåðîé êîôòå, ìåøêîâàòîé, äëèííîé þáêå, â ãðóáûõ áàøìàêàõ. Êîãäà‑òî, êîãäà âåùè ñëóæèëè åå êðàñîòå è âêóñó, îíà áûëà õîðîøà. ß äóìàë î åå ãëàçàõ, âñòðåâîæåíî, ðåøèòåëüíî è ìóæåñòâåííî ãëÿäåâøèõ íà ìåíÿ. Âåäü ãëàçà — èõ íàçûâàþò çåðêàëîì äóøè, íî ýòî íåâåðíî, — ãëàçà è åñòü ñàìà äóøà, åå æèâîå âûðàæåíèå. Ïî‑ìàëü÷èøåñêè óãëîâàòûå, õðóïêèå ïëå÷è åå íåâîëüíî åæèëèñü, à ãèáêèå, òîíêèå ðóêè îíà äåðæàëà, ñêðåñòèâ. À åé áû ðàñïðÿìèòüñÿ, à åé áû áûòü íåïðèíóæäåííîé, à åé áû óëûáàòüñÿ, åé áû èäòè ïî óëèöå ñðåäè ïåñòðîé òîëïû. Íå äëÿ äèññèäåíòñòâà îíà ïðåäíàçíà÷àëàñü è âîîáùå íå äëÿ ýòîé ýïîõè. Åé áû íàðÿäû ïðîøëîãî âåêà! Ìîæíî ïðåäñòàâèòü, êàê áû îíà âûãëÿäåëà… Â òî æå âðåìÿ êàêóþ ÷óøü ïîðîëà! Îñòàíîâèòü íàóêó ñ ïîìîùüþ ñîâåñòè?! Âîò âåäü âñåãäà òàê, âñþäó ÷åëîâåê ñóåòñÿ ñî ñâîåé ñîâåñòüþ; ÷òî áû íè áûëî, ÷òî áû íè ïðîèçîøëî, äàé åìó îòâåò — ïî ñîâåñòè ýòî èëè íå ïî ñîâåñòè! È êàæäûé íà ñâîé ëàä äåðæèò òó ñîâåñòü çà ïàçóõîé. È êàæäûé êè÷èòñÿ åþ. È êàæäûé çàÿâëÿåò î íåé îò èìåíè Áîãà!.. Íî íà îäíîé ñîâåñòè äàëåêî íå óåäåøü. Ìàëî êòî ñïîñîáåí âîññòàòü ïðîòèâ Áîãà ñ åãî ñîâåñòüþ, êîòîðîé îí âñåõ íàñ íàäåëèë è îáóçäàë, ìàëî êòî ñïîñîáåí ïîïåðåòü åãî ïðî÷ü ñ äîðîãè, êîãäà íàäî áðàòü â ñâîè ðóêè òî, ÷òî âñåãäà áûëî åãî ìîíîïîëèåé, êàê åãî ìîíîïîëüíàÿ âëàñòü íàä ðîæäåíèåì. Õâàòèò åìó ìîíîïîëèè íà ñìåðòü, óæ ýòîãî ó íåãî íèêòî íå îòíèìåò! À ÷òî êàñàåòñÿ ðîæäåíèÿ, òóò ÿ ñ íèì êîíêóðèðóþ, è ìíå íå äî ñîâåñòè… Ïîíèìàåò ëè ýòî Ðóíà, íåò, ïîæàëóé, åé ýòîãî íå ïîíÿòü. Îòòîãî è ÿâèëàñü ãåðîèíåé, êðè÷àùåé î ñîâåñòè… Åé áû ïîäóìàòü î ñåáå, êóäà è êàê åé òåïåðü…
Â òó íî÷ü â ñâîåì àêàäåìè÷åñêîì îñîáíÿêå, îäíîì èç òåõ, ÷òî áûëè äàðîâàíû åùå Ñòàëèíûì ñâîåé êîìàíäå àòîìíûõ áîìáîâèêîâ, îò ïèðîãà êîòîðûõ äîñòàëñÿ è ìíå ñîëèäíûé êóñîê, ÿ íå íàõîäèë ñåáå ìåñòà. Òîëñòûå ñòåíû, ãðîìàäíûå îêíà, âûñî÷åííûå ïîòîëêè. Íî ê ÷åìó ÿ çäåñü? È âîîáùå, ê ÷åìó ÿ, çà÷åì æèâó? Ñíîâà çàãîâîðèë âî ìíå â òó íî÷ü ïîäêèäûø. ß ëèøíèé, ÿ ñàì èêñðîä, ÿ «÷åðíàÿ äûðà» â ëþäñêîì ðîäó. Êîìó îò ìåíÿ ñòàëî ñ÷àñòëèâåå íà ñâåòå, êòî ãîðÿ÷î âîçáëàãîäàðèë æèçíü, âñòðåòèâ ìåíÿ, êàêàÿ æåíùèíà? Åâãåíèÿ, áåæàâøàÿ áåç îãëÿäêè? ×òî ïîçíàëà îíà, ÷óäåñíàÿ àêòðèñà, æèâÿ ñî ìíîé? Õîëîäíûé óì, áåñ÷óâñòâåííîñòü, æåñòîêîñòü, àáîðòû, ñîáñòâåííîðó÷íî äåëàåìûå ìóæåì? Äà è òå æåíùèíû, ÷òî ìèìîëåòíî âñòðå÷àëèñü íà ïóòè, âðÿä ëè âñïîìèíàëè ïîòîì îá ýòèõ ýôåìåðíûõ âñòðå÷àõ êàê î íå÷àÿííîé âñïûøêå ñ÷àñòüÿ. Âñå, ÷òî áûëî ñâÿçàíî ñî ìíîé, îáíàæàëîñü ïóñòûííîñòüþ, áåçðàäîñòíîñòüþ…
Îòñþäà ìûñëè ìîè íåçàìåòíî âíîâü êî÷åâàëè ê íåé, ê ñåãîäíÿøíåé ýòîé çå÷êå, ê Ðóíå, æåíùèíå ñ èìåíåì èç ðóíè÷åñêèõ âðåìåí. Íî ïî÷åìó ÿ äóìàþ î íåé? È ÷òî ñ íåé â ýòîò ÷àñ? Ñòðàäàåò, íàâåðíîå. Áûòü ìîæåò, ðàñ÷åñàëà ñåé÷àñ âîëîñû, ðàñïóñòèëà èõ, ÷òîáû áûë èì îòäûõ îò òåìíûõ ìûñëåé, ãíåòóùèõ åå, òåñíÿùèõñÿ â ãîëîâå. À íà âîëå, íàâåðíîå, ïðè÷åñûâàëàñü ïî‑èíîìó, âîëîñû ó íåå áûëè ïûøíûå è âîëíèñòûå, è òîãäà íå ïðèõîäèëîñü ñòèñêèâàòü èõ â óçåë íà çàòûëêå, êàê ïðåäïèñàíî â çîíàõ. Âçäóìàâ «ðàñêðûòü ãëàçà» ïðîôåññîðó, ïîñòàâèëà ñåáÿ â åùå õóäøåå ïîëîæåíèå, îñëîæíèëà ñåáå æèçíü. Íåóæåëè îíà áûëà ê ýòîìó ãîòîâà? È ÷òî îíà äóìàåò î ñåãîäíÿøíåé íàøåé âñòðå÷å? Áûòü ìîæåò, îíà â ÷åì‑òî è ïðàâà, íî âåäü îäíîé ñîâåñòüþ, îäíèìè áëàãèìè íàìåðåíèÿìè ìèð íå íàñûòèøü, íå óáëàæèøü, íå èçìåíèøü çâåðèíîé ñóùíîñòè ÷åëîâåêà, àë÷óùåãî âñå áîëüøåãî ìåñòà ïîä ñîëíöåì; ïðè òàêèõ àïïåòèòàõ ñêîðî ñîëíöà íå õâàòèò íà âñåõ, íî åùå ñòðàøíåå, ÷òî îí, ÷åëîâåê, âñå áîëüøå è íåíàñûòíåå ñòðàæäåò ãîñïîäñòâà íàä ñåáå ïîäîáíûìè. Ïîòîìó è íóæíû íîâî÷åëîâåêè — èêñðîäû… À îíà õî÷åò âñòàòü íà èõ ïóòè, ïðåãðàäèòü èì äîñòóï ê æèçíè, ê âëàñòè, ê âîéíå. Ïîíÿòü ìîæíî, íî íåò òàêîé ñèëû, ÷òîáû îäîëåòü íåîäîëèìîå…

Î÷åíü ÷àñòî âîïðîøàë ÿ âïîñëåäñòâèè ïî÷òè áåññìûñëåííî: ïî÷åìó â òîò âå÷åð ÿ îêàçàëñÿ ïîëíîñòüþ ïðåäîñòàâëåííûì ñàìîìó ñåáå? Ïî÷åìó íå áûëî íèêàêèõ ñîáðàíèé, çàñåäàíèé, âñòðå÷ è ïðî÷åé ñâåòñêîé è ïîëèòè÷åñêîé òîëêîòíè, îò êîòîðîé â äðóãèå äíè æèòüÿ íåò…
ß òåðçàëñÿ òîé íî÷üþ è âñå íèêàê íå ìîã óñïîêîèòüñÿ. Ñìóòèëà ìåíÿ ýòà çå÷êà Ðóíà, çàñòèãëà âðàñïëîõ — âåäü íèêòî èç îêðóæàþùèõ â íàøåì äåëå íå ñîìíåâàëñÿ, èëè ìíå òàê êàçàëîñü?..
Íî âåäü è ñåáÿ îíà íå ïîæàëåëà, äåìîíñòðàòèâíî æåðòâîâàëà ñîáîé! Êàê ìîæíî?! Çà÷åì îíà ïðèíóæäàåò ìåíÿ âûñòóïàòü â íåáëàãîâèäíîé ðîëè ãîíèòåëÿ è ïðîêóðîðà? Íåóæåëè äåéñòâèòåëüíî òîëüêî ðàäè òîãî, ÷òîáû êèíóòü â ëèöî ìíå îáâèíåíèå, îíà ðåøèëàñü ëèøèòü ñåáÿ âîëè åùå íà äîëãèå ãîäû?! Õîòÿ ïîíÿòü åå ìîæíî — ýòî åäèíñòâåííîå, ÷òî ìîãëà îíà ïðåäïðèíÿòü, çàäàâøèñü öåëüþ âûñêàçàòü ñâîþ ïîçèöèþ, ñâîþ ïðàâäó. Îíà íå èìååò âîçìîæíîñòè âûðàçèòü ýòî îòêðûòî, ïóáëè÷íî — íè íà óëèöå, íè íà ñîáðàíèè, íè òåì áîëåå çàðóáåæíûì êîððåñïîíäåíòàì. Îíà çàìóðîâàíà â çîíå… È òåïåðü åé ãðîçèò íîâîå íàêàçàíèå… Õîðîøî, ÷òî íèêòî íå çíàåò î òîì, ÷òî ïðîèçîøëî ìåæäó íàìè, õîðîøî, ÷òî ÿ íå îáìîëâèëñÿ íèêîìó íè åäèíûì ñëîâîì, õîðîøî, ÷òî äàë óêàçàíèå, ÷òîáû åå âûçâàëè ïîâòîðíî. Äà, çàâòðà, ê äâóì ÷àñàì äíÿ îíà áóäåò äîñòàâëåíà. Åùå íå âñå ïîòåðÿíî, åùå íå âñå ìîñòû ñîææåíû. Ìîæåò áûòü, óäàñòñÿ óáåðå÷ü åå îò íîâîãî ñóäà…
ß âñå áîëüøå ïîääàâàëñÿ ýòîé ìûñëè, âñå áîëüøå íàðàñòàëî âî ìíå æåëàíèå îãðàäèòü åå, èçáàâèòü îò êàðû, è â ýòîì ñòðåìëåíèè ñâîåì ÿ íàõîäèë íå÷òî, âïåðâûå ïîçíàâàåìîå ìîåé äóøîé, ÿ îòêðûâàë ñåáÿ, ñàì ñåáÿ íå óçíàâàÿ. ×òî æå ïðîèçîøëî ñî ìíîé? Äâèæèìûé ñòðåìëåíèåì ïîíÿòü è çàùèòèòü æåíùèíó, ÿ ïîñòåïåííî ïðèõîäèë ê âûâîäó, ÷òî åñëè Ðóíà Ëîïàòèíà ïðåäúÿâèëà ìíå ñ÷åò, îáðåêàÿ ýòèì ñåáÿ íà ìó÷åíè÷åñòâî, òî íå åñòü ëè ýòî âåëåíèå ñâûøå, íå åñòü ëè ýòî ñàìîçàùèòà Âñåìèëîñòèâîãî?.. Ðàíüøå ÿ íå ìîã ïîíÿòü, ÷òî òàêîå Âñåìèëîñòèâîñòü, â ÷åì, ñîáñòâåííî, îíà çàêëþ÷àåòñÿ è ïðîÿâëÿåòñÿ, è òîëüêî òåïåðü âäðóã ïî÷óâñòâîâàë: åñëè ÿ òîò, êòî â óãàðå ñàìîäîâîëüñòâà, ìàíèïóëèðóÿ çàðîäûøàìè, îòïèõèâàåò ñàìîãî Áîãà, òî íå ÿâëÿåòñÿ ëè çå÷êà Ðóíà êàê áû ïîñëàííèöåé, âûðàçèòåëüíèöåé Åãî Âåëèêîäóøèÿ è Ñíèñõîæäåíèÿ?.. Íåò ëè â ýòîì ïðîáû íà Äîáðî âî ìíå?!
Îò ìûñëåé òàêèõ ìíå ñòàíîâèëîñü è ãîðüêî, è ñëàäêî. ß èñïûòûâàë ïðèëèâ áëàãîäàðíîñòè ê íåé, ê ýòîé çå÷êå, çàñòàâèâøåé ìåíÿ î÷íóòüñÿ, óñîìíèòüñÿ â ñåáå, îùóòèòü ñâîå âûñîêîìåðèå è íàäìåííîñòü. ß ïî÷óâñòâîâàë, ÷òî õî÷ó ïðåäñòàòü ïåðåä íåé èíûì. Êàê æàëü, ÷òî íåâîçìîæíî áûëî òîò÷àñ ïîçâîíèòü Ðóíå, â îñîáûé èçîëÿòîð, ãäå åå âðåìåííî ñîäåðæàëè. Êàê ìíîãî ÿ ñêàçàë áû åé, êàê ìíîãî õîòåëîñü óñëûøàòü â îòâåò. Åñëè áû áûëî ìîæíî ñåñòü çà ðóëü è ñðåäè íî÷è ïîì÷àòüñÿ â òîò èçîëÿòîð, îòûñêàòü åå è âñòóïèòü â ðàçãîâîð! Íî ýòî òîæå îñòàâàëîñü ëèøü ìå÷òîé. Åäèíñòâåííîå, ÷òî ÿ ìîã, — ýòî îæèäàòü çàâòðàøíåé âñòðå÷è; âîîáðàæåíèå ìîå ðèñîâàëî, êàêîé áóäåò îíà, ýòà âñòðå÷à. Êîãäà Ðóíó ïðèâåäóò â êàáèíåò è îñòàâÿò äëÿ áåñåäû, ÿ ïîäîéäó ê íåé è ïîçäîðîâàþñü çà ðóêó. «Èçâèíèòå, ïîæàëóéñòà, Ðóíà, íàì íåîáõîäèìî âåðíóòüñÿ ê íàøåìó ðàçãîâîðó. ß ãîòîâ âûñëóøàòü âàøè ñîîáðàæåíèÿ ñî âñåé ñåðüåçíîñòüþ, ïðîñèë áû è âàñ îá ýòîì. Âûñëóøàéòå è ìîè äîâîäû». — «Ïðåêðàñíî! — îòâåòèò îíà è ÷èñòîñåðäå÷íî ïðèçíàåòñÿ: — À ÿ äóìàëà, ïðîôåññîð, ÷òî áîëüøå íèêîãäà óæå íå óâèæó âàñ. ß îæèäàëà, ÷òî óòðîì ìåíÿ âåðíóò íà êðóãè ñâîÿ, ïîãîíÿò, êàê ïðîêëÿòóþ, íàçàä â ìîþ çîíó, ó÷èíÿò íàäî ìíîé íîâûé ñóä è ïîãîíÿò äàëüøå, â Ñèáèðü èëè íà Àëòàé, íî âäðóã ïðèõîäèò äåæóðíûé íàäçèðàòåëü è ñîîáùàåò, ÷òî ìåíÿ âíîâü âûçûâàþò ê ïðîôåññîðó Êðûëüöîâó Àíäðåþ Àíäðååâè÷ó. È âîò òóò ÿ…» «Î Áîæå ïðàâåäíûé! Êàêèå ãëóïîñòè òû íàñûëàåøü íà ìåíÿ? — øåïòàë ÿ â îò÷àÿíèè. — Êàêîå ðåáÿ÷åñòâî, îñòàíîâè ìåíÿ, ÿ â äåòñòâî âïàë!» Äà, ðàçóìååòñÿ, îò âåëèêîãî äî ñìåøíîãî ëèøü îäèí øàã; íî, ïóñòü ÿ ñìåøîí, ÿ ñ ëåãêîé äóøîé ãîòîâ áûë ê òîìó, ÷òîáû âñå áûëî èìåííî òàê, êàê ìíå ãðåçèëîñü òîé íî÷üþ. Ïóñòü áûëî áû òàê, êàêîå ñ÷àñòüå äàæå ñàìî îæèäàíèå æåëàííîé íåëåïîñòè!
È çà âñåìè ýòèìè ïîðûâàìè, âäðóã îáúÿâøèìè äóøó ìîþ, âîçíèêàëî, êàê ÷åðíàÿ òó÷à íà ãîðèçîíòå, ñàìîå òÿæêîå äëÿ ìåíÿ ñîìíåíèå — äåéñòâèòåëüíî, èìåë ëè ÿ ìîðàëüíîå ïðàâî ïðîèçâîäèòü èêñðîäîâ âî ÷ðåâàõ èíêóá? Êàêèå íàèâûñøèå öåëè ìîãëè îïðàâäàòü ìîè äåéñòâèÿ? Íå ñòàíó êðèâèòü äóøîé, ñîìíåíèÿ òàêîãî ðîäà âñåãäà òàèëèñü âî ìíå, íî íè ÿ è íèêòî èç ìîèõ êîëëåã íèêîãäà íå âûñêàçûâàëè èõ. Äîñòèæåíèÿ íàóêè âîçâûøàëè íàñ íå òîëüêî â ñîáñòâåííûõ ãëàçàõ, íî è â ãëàçàõ îáùåñòâà. Îäíàêî çà ïðèìåðàìè òîãî, íàñêîëüêî íå ñîâìåñòèìû ïîðîé íàóêà è ñîâåñòü, êàê âçàèìîñâÿçàíû çà÷àñòóþ íàóêà è ïðåñòóïëåíèÿ, â XX âåêå äàëåêî õîäèòü íå íàäî.
È âîò íàñòàë ìîìåíò, êîãäà çàãîâîðèëà ñîâåñòü ìîÿ, êîòîðóþ ðàçáóäèëà òþðåìíàÿ óçíèöà. Ïðèçíàòü àíòè÷åëîâå÷íîñòü ïðîèçâîäñòâà àíîíèìíûõ äåòåé îò àíîíèìíûõ ðîäèòåëåé, âûâåäåíèÿ èõ ñ ïîìîùüþ èíêóá — âîò íà ÷òî ïîáóäèëà ìåíÿ Ðóíà.
×òî ïðèâåëî åå êî ìíå, ÷òî ñâÿçàëî íàñ äî ñìåðòíîãî ïîðîãà, ïóñòü çíàåò ñóäüáà… Íå ìíå ñóäèòü…
Â òó íî÷ü íàñòóïèë ïåðåëîì. ß ãîòîâ áûë ïðîñèòü ïðîùåíèÿ ó æåíùèíû, ïîðàçèâøåé ìåíÿ íåâèäàííîé ñàìîîòâåðæåííîñòüþ, íåìûñëèìûì ïîñòóïêîì. ß ãîòîâ áûë ñêëîíèòüñÿ ïåðåä íåé íà êîëåíè, ÷òîáû îòðèíóòü çëî, íåñîìîå ìíîé ðîäó ÷åëîâå÷åñêîìó. È åñëè áû îíà ïðèíÿëà ìîþ ëþáîâü è ìîãëà áû îòâåòèòü âçàèìíîñòüþ, òî ÿ ïðîñèë áû åå ðóêè… Äà, äà!
ß íå ïðåäñòàâëÿë ñåáå, êàêèì îáðàçîì ìîãëî áû ýòî ïðîèçîéòè, âåäü îíà îñóæäåíà íà ìíîãèå ãîäû, íî åñëè áû îíà ñêàçàë «äà», òî ÿ ïîøåë áû äàæå íà òî, ÷òîáû áåæàòü âìåñòå ñ íåé êóäà óãîäíî — â ëåñ, â ãîðû, çà ìîðÿ, êóäà óãîäíî, òîëüêî áû áûòü âìåñòå… È íà÷àòü íîâóþ æèçíü, ïóñòü ñêèòàëü÷åñêóþ, äëÿ ìåíÿ ýòî áûëî áû èñêóïëåíèåì ìîåãî çëîâåùåãî ïðîøëîãî…
È, ðàç ïîäóìàâ îá ýòîì, ÿ óæå íå ìîã îñòàíîâèòü ñåáÿ. Ìîå âîîáðàæåíèå íå çíàëî ïðåäåëîâ. ß ñîâåðøàë ðåâîëþöèþ â ñåáå, áåñïîùàäíóþ, áåçîãëÿäíóþ. È ïðåäàâàëñÿ ìå÷òàì. Ìîÿ íîâàÿ æèçíü äîëæíà áûëà íà÷àòüñÿ ñ çàâòðàøíåãî äíÿ, ñ òîãî ÷àñà, êîãäà Ðóíó ïðèâåäóò êî ìíå è ìû îñòàíåìñÿ íàåäèíå. ß ïîïûòàþñü îáúÿñíèòü åé, ÷òî ïðîèçîøëî âî ìíå, ðàññêàçàòü î òîì êàòàðñèñå, êîòîðûé ÿ ïåðåæèë, çàâåðèòü åå, ÷òî ãîòîâ íà âñå. Òîëüêî áû îíà ñêàçàëà «äà», òîëüêî áû îíà óâèäåëà âî ìíå òîãî, êîãî îíà ìîæåò ïîëþáèòü. Òîëüêî áû îíà óáåäèëàñü â ìîåé èñêðåííîñòè, òîëüêî áû ïîâåðèëà, ÷òî íàì íåîáõîäèìî áûòü âìåñòå…
Áûëî óæå äàëåêî çà ïîëíî÷ü, êîãäà ÿ óñíóë íà äèâàíå áåñïîêîéíûì, ÷óòêèì ñíîì. È íà ðàññâåòå ñëûøàë ãðîçó, ðàçðàçèâøóþñÿ â íåáå. Ãðîìûõàëî íàä êðûøåé, çà îêíàìè ëèë ìîùíûé äîæäü. Íå îòêðûâàÿ ãëàç, ÿ âèäåë, ÷òî ïðîèñõîäèò â ïðèðîäå, òî÷íî ÿ ñàì òâîðèë òó ãðîçó, ÿ âèäåë, êàê ïîëûõàëè ìîëíèè â ïîëíåáà, ÿ âèäåë, êàê ãíóëèñü âåòâè äåðåâüåâ ïîä øêâàëîì äîæäåâûõ ïîòîêîâ, ÿ âèäåë, êàê ñòàÿ ïòèö èñïóãàííî ìåòàëàñü â ãðîçîâîì ïðîñòðàíñòâå, èùà ñåáå ïðèáåæèùå…
È ñàì ÿ ëåòåë â òîì ãðîçîâîì ïðîñòðàíñòâå. ß âûëåòåë â îêíî ÷åðåç ôîðòî÷êó, âîçíåññÿ íàä êðûøàìè, íàä óëèöàìè è ïàðêîì. Ëåòåë âñëåïóþ è íàóãàä ñðåäü ìîëíèé è îáëàêîâ, — âåäü ãäå‑òî íà çåìëå áûëà òþðüìà, ãäå ñëûøàëà ãðîçó è îíà, æåíùèíà, îòêàçàâøàÿñÿ áûòü èíêóáîé… «Ðóíà! Ðóíà! — êðè÷àë ÿ. — Ýòî ÿ! ß èùó òåáÿ!» Î ÷åì îíà äóìàëà â òîò ãðîçîâîé ÷àñ, êîãäà ÿ êðè÷àë åé ñ íåáåñ?..
Íà äðóãîé äåíü ìíå ñòîèëî íåìàëûõ óñèëèé äåðæàòü ñåáÿ â ðóêàõ, äåëàòü âèä, ÷òî ÿ ðàáîòàþ, ÷òîáû âñå ñëóæáû íàøåé êëèíèêè, êàê âñåãäà, ÷åòêî ôóíêöèîíèðîâàëè. È âñå øëî îáû÷íûì ïîðÿäêîì. È íèêòî èç êîëëåã, íèêòî èç ïåðñîíàëà íå çàìåòèë, ÷òî ÿ óæå íå òîò…
ß æäàë ñâîåãî ÷àñà. Âðåìÿ øëî ìó÷èòåëüíî ìåäëåííî.
ß áûë ó âñåõ íà âèäó, ÿ, êàê âñåãäà, èñïîëíÿë ñâîè îáÿçàííîñòè. Íî ýòî áûë óæå íå ÿ…
Âðåìÿ òÿíóëîñü ìó÷èòåëüíî äîëãî…
Íàçíà÷åííûé ÷àñ ïðèáëèæàëñÿ. ß æäàë Ðóíó ñ ìèíóòû íà ìèíóòó… Âîò, âîò… Íî åå âñå íå ïðèâîçèëè.
Ïðîøëî åùå ÷åòâåðòü ÷àñà. Íî — íåò. ß äàë çàäàíèå ïîçâîíèòü è âûÿñíèòü, êîãäà âûåõàëà ìàøèíà… Ñåêðåòàðü äîçâîíèëàñü, åé ñêàçàëè, ÷òî ìàøèíà âûåõàëà, êàê ïîëîæåíî, âîâðåìÿ.
ß íà÷èíàë áåñïîêîèòüñÿ. ×òî ìîãëî ñëó÷èòüñÿ? À âäðóã àâàðèÿ ïî äîðîãå?
Ñòðåëêè ÷àñîâ ïðèáëèæàþòñÿ ê òðåì. Êîãäà æå? ß çâîíþ ñàì. Ìíå îòâå÷àþò, ÷òî ñ ìàøèíîé ÷òî‑òî ñëó÷èëîñü. Â ýòî âðåìÿ âáåãàåò ñåêðåòàðøà. Íà íåé íåò ëèöà.
— ×òî ñëó÷èëîñü? — êðè÷ó ÿ.
— Ïàöèåíòêà ïîãèáëà!
— Êàê ïîãèáëà? Êàêàÿ ïàöèåíòêà?
— Òà, ÷òî ìû æäåì. Òîëüêî ÷òî ïîçâîíèëè ñ äîðîãè.
— Àâàðèÿ?..
— Íåò, íå àâàðèÿ. Îíà áåæàëà…
— Áåæàëà?.. È ÷òî?..
— Åå óáèëè.
— Íå ïîíèìàþ!..
— Ñêàçàëè, ÷òî ñåé÷àñ ïîäúåäóò è ðàññêàæóò…
Äà, ñîîòâåòñòâåííî óêàçàíèþ, äàííîìó ìíîþ íàêàíóíå, çàêëþ÷åííóþ Ëîïàòèíó Ð.Ô. çà № À‑6‑87 ïîâåçëè íà ìàøèíå, ñ òåì ÷òîáû äîñòàâèòü åå â êëèíèêó â íàçíà÷åííîå âðåìÿ.
Â ïóòè, óæå çà ãîðîäîì, íà òîì ó÷àñòêå äîðîãè, ãäå îíà ïðîõîäèò ÷åðåç ëåñ áëèç áåðåãà Ìîñêâû‑ðåêè, çå÷êà ñòàëà æàëîâàòüñÿ, ÷òî åå ñèëüíî òîøíèò, ÷òî îíà íå ìîæåò åõàòü äàëüøå, ñòàëà ïðîñèòü è íàñòàèâàòü, ÷òîáû ìàøèíó îñòàíîâèëè è äàëè åé âîçìîæíîñòü âûéòè, ó íåå íà÷èíàåòñÿ ðâîòà…
Ïðèøëîñü îñòàíîâèòüñÿ. Çå÷êà âûøëà, ñäåëàëà íåñêîëüêî øàãîâ îò äîðîãè è âäðóã áðîñèëàñü áåæàòü, ñêðûâàÿñü â çàðîñëÿõ ëåñà. Ñîïðîâîæäàþùàÿ îõðàííèöà êèíóëàñü åå äîãîíÿòü. Îíà ïðèêàçûâàëà åé îñòàíîâèòüñÿ. Íî òà ïðîäîëæàëà áåæàòü. Îõðàííèöà êðè÷àëà åé âñëåä, ÷òî áóäåò ñòðåëÿòü. Äëÿ ïðåäóïðåæäåíèÿ âûñòðåëèëà äâà ðàçà â âîçäóõ. È âñå æå ïûòàëàñü äîãíàòü, ÷òîáû ñõâàòèòü æèâüåì. È òóò âïåðåäè âîçíèê áåðåã èçãèáàþùåéñÿ Ìîñêâû‑ðåêè, è çå÷êà ñ õîäó êèíóëàñü ñ áåðåãà â âîäó. Îõðàííèöå íè÷åãî íå îñòàâàëîñü, êàê ñòðåëÿòü. Çå÷êà ïîãèáëà. Òåëî åå óäàëîñü âûòàùèòü èç âîäû…
Òûñÿ÷ó ðàç âïîñëåäñòâèè ñïðàøèâàë ÿ ñåáÿ — çà÷åì îíà òàê ïîñòóïèëà? Çà÷åì? Ïî÷åìó? ×òî ýòî? Ðåçóëüòàò áåçûñõîäíîñòè? Ñòðàõà? Îòâðàùåíèÿ? Íåíàâèñòè? Èëè ýòî áûëî ôîðìîé ïðîòåñòà?
Íèêòî íå îòâåòèò… Óøëà, êàê ïðèøëà… Îíà îêàçàëàñü ïåðâîé æåðòâîé íàøèõ ýêñïåðèìåíòîâ.
Äî ïîçäíåãî âå÷åðà ÿ íå âûõîäèë èç êàáèíåòà. Ñèäåë, çàêðûâøèñü. È íèêòî íå ìîã ïðåäñòàâèòü ñåáå, ÷òî òâîðèëîñü ñî ìíîé. Î, åñëè áû îíà íå ïîìåøàëà òàêèì ñòðàøíûì îáðàçîì òîìó, íà ÷òî ÿ áûë ãîòîâ! Êàêîå ãîðå, ÷òî îíà ïîãèáëà, êàêîå ãîðå, ÷òî îíà óøëà, òàê è íå óçíàâ, ÷òî ÿ õîòåë ñêàçàòü åé î òîì, ÷òî ïðàâäà íà åå ñòîðîíå, ÷òî äîñòèæåíèÿ íàóêè ïðåõîäÿùè, íà êàêèå áû ãîëîâîêðóæèòåëüíûå âûñîòû îíà íè ïîäíèìàëàñü, ïðîãðåññ íàóêè íåñêîí÷àåì, íî îí íè÷òî â ñðàâíåíèè ñ ñîâåñòüþ. È íè÷òî íå ñðàâíèìî ñ Äóõîì, çàêëþ÷àþùèì â ñåáå ñìûñë è ðàçâèòèå Âå÷íîñòè…
ß ðûäàë, ñèäÿ ó ñåáÿ â êàáèíåòå. Ðûäàë ïî æåíùèíå, êîòîðóþ âèäåë òîëüêî îäíàæäû… ß ïîíèìàë, ÷òî áåç íåå ÿ íåñ÷àñòåí íà âñþ îñòàâøóþñÿ æèçíü…
Âå÷åðîì âûåõàë íà øîññå, íî, ïðèáëèçèâøèñü ê òîìó ìåñòó, ãäå âñå ýòî ïðîèçîøëî, ê èçãèáó Ìîñêâû‑ðåêè çà ëåñîì, îñòàíîâèëñÿ è ïîâåðíóë íàçàä. Ýòî áûëî ìåñòî åå ãèáåëè, ÷åðåç ýòó ðîùó îíà áåæàëà è êèíóëàñü â ðåêó… Óåõàë îáõîäíûì ïóòåì…
È åñëè åñòü òîìó ìåðà, äîìà ïî÷óâñòâîâàë, ïîçíàë ñïîëíà âñþ ìåðó áåçûñõîäíîñòè. Ýòî ëè íå áûëî íàêàçàíèåì ìîèì?! ß êðè÷àë, ÿ ðûäàë âî âåñü ãîëîñ â íî÷íîì äîìå… Åå íåò. È îíà íèêîãäà íå óçíàåò, ÷òî ÿ õîòåë ñêàçàòü åé, â ÷åì õîòåë èñïîâåäàòüñÿ. Îíà äî ïîñëåäíåãî ìîìåíòà äóìàëà îáî ìíå êàê î âûðîäêå, èñïîëüçîâàâøåì ñâîè íàó÷íûå îòêðûòèÿ äëÿ âûâåäåíèÿ èêñðîäîâ… Íå ïîìîãëî è âèñêè, õîòÿ ÿ ïèë è ïèë ïðÿìî èç ãîðëûøêà. Õîòåëîñü óñëûøàòü ìóçûêó, êîòîðàÿ, êàçàëîñü, ïîìîãëà áû, íî íå áûëî òàêîé ìóçûêè…

Ýòó ìóçûêó, âîçìîæíî, âñåãäà äðåìàâøóþ âî ìíå, ÿ óñëûøàë ñëó÷àéíî, ãîäû ñïóñòÿ. Ïëûë íà ïàðîõîäå ïî ßïîíñêîìó ìîðþ. Âå÷åðîì äåëî áûëî. Òåìíûå êîíòóðû îñòðîâîâ, çàñòûâøèõ ïîä çâåçäíûì íåáîì, âûñòóïàëè èç ìîðÿ â ðàçíûõ ìåñòàõ çàãàäî÷íûìè òåëàìè, ñãóñòêîì Âðåìåíè è Ìàòåðèè. Òèøèíà ñòîÿëà, ïðîõëàäà, ÷óòü ñëûøíûå, íåâèäèìûå âñïëåñêè âîëí… Íàñ áûëî íåñêîëüêî ÷åëîâåê, ñîâåòñêèõ ó÷åíûõ, ïðèáûâøèõ íà êîíôåðåíöèþ â Íàãîþ. Ìîè êîëëåãè è ïåðåâîä÷èêè îñòàëèñü â áàðå. À ÿ õîäèë ïî ïàëóáå, âñå íå ìîã íàãëÿäåòüñÿ íà îñòðîâà, òàèíñòâåííûå è áåçëþäíûå. Áåðåãîâûå îãíè áûëè î÷åíü äàëåêè, åäâà çàìåòíû. Ê íèì ìû äåðæàëè êóðñ. Íà ïàðîõîäå áåñïðåðûâíî ãðåìåëà ðîê‑ìóçûêà, ïðèãëàøàþùàÿ äåðãàòüñÿ è ïðûãàòü. À òóò âäðóã ðîê ñìîëê. È ïîñëûøàëîñü çàäóøåâíîå ïåíèå. Ýòî áûëà ÿïîíñêàÿ ýíêà — ëèðèêà, òîñêà ïî ëþáèìîé, çàêëèíàíèå è íåïîíèìàíèå, îæèäàíèå è ïðîùàíèå… È ÿ ïîäóìàë, ÷òî Îíà ãäå‑òî ðÿäîì, âîçìîæíî, âîí òàì, íà òîì îñòðîâêå, è ÷òî îíà ñëûøèò ýòî ïåíèå è çíàåò, ÷òî ÿ äóìàþ î íåé…
È ÿ ïîíÿë, ÷òî ìíå íàäî óäàëèòüñÿ ïîäàëüøå îò âñåãî è âñåõ…
Â ãîäû ïåðåñòðîéêè óäàëîñü ïîëîæèòü êîíåö âûâåäåíèþ èêñðîäîâ. Áûë ó Ãîðáà÷åâà. È ÷åðåç ïîëãîäà îòïðàâèëñÿ â êîñìîñ, íà îðáèòàëüíóþ ñòàíöèþ. Çäåñü ÿ ñòàë êîñìè÷åñêèì ìîíàõîì Ôèëîôååì. Ñî ñòîðîíû ìîæåò ïîêàçàòüñÿ ÷óäà÷åñòâîì. Íî äëÿ ìåíÿ ýòî îòíþäü íå ÷óäà÷åñòâî…

Ìîå ïðîøëîå íå äàåò ìíå ïîêîÿ, ïðåñëåäóåò ìåíÿ. È, êàê êîñòü â ãîðëå, ñòîèò íåðàçðåøèìûé âîïðîñ — ÷òî ñòàíåòñÿ ñ èêñðîäàìè, ñ òåìè, ÷òî óñïåëè ðîäèòüñÿ è òåïåðü ïîäðàñòàþò?.. Ïîêóäà èõ ïðîèñõîæäåíèå îñòàåòñÿ òàéíîé, îá ýòîì íå çíàåò íèêòî. Âåðíåå, çíàþò íåìíîãèå — ìîè áûâøèå êîëëåãè. Ìîæíî ïðåäñòàâèòü, ÷òî îíè äóìàþò îáî ìíå: âåðîîòñòóïíèê, êèíóëñÿ â êîñìîñ, ñáåæàë… Íî èõ îòíîøåíèå ìåíÿ íå òðîãàåò, âîâñå íå ýòî ìåíÿ ãëîæåò. Íèêòî íå çíàåò, êàê ÿ ïðîêëèíàþ ñåáÿ, êàê íàçûâàþ ñåáÿ æàëêèì ìàçîõèñòîì, ñóêèíûì ñûíîì! Ìíå áû ñåé÷àñ áûòü íà Çåìëå è ïîãëÿäåòü â ãëàçà òåì ìàëûøàì, ÷òî ðîäèëèñü â ðåçóëüòàòå îïûòîâ íàøåé ëàáîðàòîðèè!.. Çà÷åì ÿ ïèøó îá ýòîì? Äà ïîòîìó, ÷òî òî, ÷òî ìû ñäåëàëè, — íåïîïðàâèìî. ×òî ñòàíåòñÿ ñ ýòèìè ëþäüìè, êàçåííûìè îò ðîæäåíèÿ? À âåäü çàâòðà îíè ïîéìóò, êòî îíè òàêèå. ×åì îíè îòïëàòÿò îáùåñòâó? Íå âîçíèêíåò ëè ó èêñðîäîâ ñî âðåìåíåì íåîäîëèìîãî æåëàíèÿ — îòîìñòèòü ÷åëîâå÷åñòâó, ïîêîí÷èòü ñî âñåì ñâåòîì ê ÷åðòÿì ñîáà÷üèì?! È òî, ÷òî ÿ çäåñü, â êîñìîñå, à îíè, èêñðîäû, òàì ïîäðàñòàþò, — ýòî ÷óäîâèùíî. Äðóãîãî ñëîâà íå íàéäåøü. ß ìîã áû ñêàçàòü ñåáå, ÷òî íèêîãäà íå áðàë íà ñåáÿ îòâåòñòâåííîñòè çà èõ áóäóùåå, à ëèøü ðåøàë íàó÷íûå ïðîáëåìû èõ ðîæäåíèÿ. Íî ðàçâå ýòî îïðàâäàíèå! Ãäå èì èñêàòü âèíîâíûõ, òåõ, ÷òî íàòâîðèëè äåë, à ïîòîì, êîãäà âñå îïðîêèíóëîñü è ïîøëî äðóãèìè êðóãàìè, — ðàçáåæàëèñü. Äàæå ÊÃÁ ñãèíóë. À ìîæåò, è íå ñãèíóë… Íî ÷åðò ñ íèì…» Íà ýòîì Èñïîâåäü Ôèëîôåÿ îáðûâàëàñü.

Òåêñò Èñïîâåäè, ýòó ïîñëåäíþþ âåñòü îò Ôèëîôåÿ, Ýíòîíè Þíãåð ïîëó÷èë â íà÷àëå çèìû.
Íåîáûêíîâåííàÿ èñòîðèÿ, íèêîìó áû è â ãîëîâó íå ïðèøëî, ãîðåñòíî äóìàë îí â òî çèìíåå óòðî, ñèäÿ çà ðóëåì è ãëÿäÿ íà áåëûå õëîïüÿ ñíåãà, êðóæàùèåñÿ çà ñòåêëàìè ìàøèíû. Îí áûë ïîä âïå÷àòëåíèåì ïðî÷èòàííûõ íî÷üþ èñïîâåäàëüíûõ çàïèñåé Ôèëîôåÿ.
Ñòðàííî, äóìàëîñü åìó, íèêòî òàê íå óìèðàë. È ëåòàåò ñåé÷àñ Ôèëîôåé ãäå‑òî íàä ìèðîì êîñìè÷åñêîé ìóìèåé, åäèíñòâåííûé â ñâîåì ðîäå ñàìîóáèéöà çà ïðåäåëàìè ïëàíåòû. Óìèðîòâîðèëñÿ‑òàêè â áåçìîëâèè. È âîò îí ñíîâà íàïîìèíàåò î ñåáå…
È âïðÿìü ìîæíî ïîäóìàòü — êàêîé‑òî âûñøèé çàìûñåë áûë â òîì, ÷òîáû åãî ñóäüáà ïîñëóæèëà óðîêîì. Äà. Íî êàêîé öåíîé?!
Íî öåíà íà òàêîì ïóòè âñåãäà âåëèêà. Áûë âåäü îäíàæäû âåëèêèé Óðîê íà âñå âðåìåíà. Öåíà áûëà — Ãîëãîôà. Ó êàæäîãî ñâîÿ öåíà. Ýòîò çàïëàòèë ñâîþ öåíó â êîñìîñå.
Íåóæòî è â êîñìîñå ñëûøèòñÿ åìó õðóñò ñíåãà ïîä íîãàìè åãî ìàòåðè, íåñóùåé åãî ê äåòäîìîâñêîìó êðûëüöó? Íåóæòî è â êîñìîñå ñëûøèòñÿ åìó, êàê ãóëêî áüåòñÿ ñåðäöå ìàòåðè, íåñóùåé åãî â ïîñëåäíèé ðàç, ïðèæèìàÿ ê ãðóäè?..