Оскар Лутс
Будни

Повести – 

Сканирование и вычитка – Ant Dvorchenko
«Свадьба Тоотса; Будни: Повести»: Периодика; Таллин; 1989
ISBN 5797900378

Оскар Лутс
Будни.
Паунвереские картинки 

I

Спустя некоторое время после свадьбы Тоотса Бог знает, из каких краев и каким образом в Паунвере прибывают две сестрицы, Юули и Маали, и устраиваются на жительство в доме булочника. По роду занятий Юули – портниха, Маали – вязальщица кофт. Фамилия их из памяти пишущего эти строки выветрилась, но если бы он ее теперь где‑нибудь и разыскал, ему все равно не оставалось бы ничего иного, как изменить ее тем или иным образом, ибо никогда не следует сеять себе врагов – они вырастают и сами. Между прочим, автор этих историй пришел к такому заключению, когда у него возникли трения с господином Киппелем, а именно – накануне свадьбы Тоотса. Фамилия же поименованных выше сестер не нужна ни читателю, ни рассказчику еще и по другой причине: вскоре жители Паунвере дали сестрам весьма своеобразные прозвища, которые будут сообщены читателю незамедлительно, как только настанет подходящее для этого время. Старшая сестра Юули, швея, отличается большим ростом, сухопара и неизменно носит огненно‑красную шляпу; девица так высока, что еще немного и смогла бы заглянуть в окно верхнего этажа дома булочника. Ее костлявые, но сравнительно широкие плечи увенчивает неожиданно маленькая головка, которая казалась бы еще меньше, если бы ее – в свою очередь неожиданно – не обрамляла толстенная и черная как смоль коса. Единственное, в чем нет ничего особенного, так это спокойные цвета смородины глаза девушки, вполне доброжелательно взирающие на божий мир и на людей. Благодаря аккуратной работе, умеренным ценам и приветливому обращению с заказчицами она вскоре становится подругой местных девиц и женщин; мужчины же, в особенности молодые парни, никак не желают укоротить свои языки и на все лады подтрунивают за спиной портнихи над ее ростом. Маали же, вторая сестра, решительно отличается от первой, как ростом, так и характером. Коротенькая, толстенькая, с каштановыми волосами, она всегда и всюду готова смеяться все равно над чем или над кем; сдержанная серьезность старшей сестры ничуть на нее не влияет. В первые четверть часа знакомства Маали можно принять просто‑напросто за кокетливую девицу, которая только и делает, что смеется и хохочет, но впечатление первой четверти часа слишком часто бывает обманчивым; в действительности, Маали находит время и для смеха, и для работы, и для домашних хлопот, в её обязанность входит даже приготовление пищи. Следует ли требовать от молодой девушки большего, если и сами мы вряд ли делаем хотя бы столько?! Маали подвижна, жизнеспособна и жизнедеятельна, ко всяким житейским передрягам относится с завидной легкостью и способна смеяться даже в те минуты, когда старшая сестра сумерничает у окна, подперев щеку рукой и печально глядя на улицу.
Таким образом, сестрички уже несколько недель живут себе спокойно в своем новом паунвереском пристанище, трудятся и пребывают в добрых отношениях как друг с другом, так и с окружающими людьми.
Однако… зависть – растение ядовитое, как говорит старый писатель Я. Ярв.
Как, возможно, помнят читатели по первым моим историям, в Паун‑вере уже чуть ли не с допотопных времен проживает всем тут известный мастер‑портной Кийр. Этот самый мастер в течение десятилетий считает себя единовластным вершителем портновского дела в Паунвере, и не без достаточного на то основания, ибо лишь два или три раза какой‑нибудь другой король иголки осмеливался вступать с ним в конкуренцию. Но срок жизни конкурентов в Паунвере всегда бывал короток – знаменитый мастер быстро делал их посмешищем в глазах местных жителей: он просто‑напросто «выедал» их в радиусе 7‑8 верст. С течением времени Бог дал Кийру прибавление в рабочей силе, теперь в его доме работают уже 1 1/2 парами ножниц и прикупили вторую швейную машинку. Шагающий в ногу с требованиями времени мастер в конце концов шагнул уже так далеко, что в более спокойные месяцы года, когда заказов на мужское платье становится недостаточно, не чурается и так называемой женской работы. Во всяком случае – мастер по‑прежнему любит то и дело употреблять в разговоре это выражение! – да, во всяком случае, доселе в доме Кийров хватало работы, так же, как и хлеба; мало того, стало возможным время от времени отвозить сотню‑другую в городской банк под проценты.
И вдруг грянул гром с огненного неба: эта оголтелая удилищеобразная латательница юбок, которая обосновалась в доме булочника, не ограничивается только «женской» работой, но так и норовит прихватить еще и «мужскую», то есть покушается на его, Кийра, ломоть хлеба. Слухи об этом доходят до ушей старого мастера со всех сторон, вновь и вновь подтверждаясь: мамзель в красной шляпе сшила сыну такого‑то и такого‑то паунвересца костюм и пальто. Даже и собственный отпрыск мастера младший Бенно уверяет, что у нескольких его соучеников костюмы от «новой» портнихи. И главное, работу мамзели в красной шляпе все больше и больше нахваливают.
Такое положение вещей приводит завистливого мастера‑портного в бешенство. Он раскрывает все шлюзы и мажет дегтем молодую портниху, словно крышу; но все, как новые, так и старые приемы, к которым он прибегал прежде для уничтожения своих конкурентов, на этот раз не срабатывают. И в один из воскресных дней ему приходится выслушивать следующий, происходивший за его спиной разговор:
«Нет, – говорит какая‑то хуторянка другой, – чего ты к нему пойдешь! Пошли лучше к Длинной Юули, она куда дешевле, да и шьет лучше, чем старик Кийр. Гляди‑ка, сыну этой, как там ее, пальто сшила, сидит как влитое».
Во всяком случае, – если вновь употребить выражение старого мастера, – во всяком случае, Длинная Юули оказалась конкуренткой куда более серьезной, чем все прежние вместе взятые, и более высокой, чем все прежние, взятые поодиночке. Может быть, первое объясняется тем, что Длинная Юули имеет дело преимущественно с женщинами, а, как известно, среди женщин всегда легче, нежели среди мужчин снискать расположение, будь ты хоть самим чертом.
Естественно и само собою, разумеется, что к портнихе, как к конкурирующей стороне, вкупе с папашей питают злость и три его на редкость привлекательных сына. Мамаша же Кийр, в противоположность им, берется за дело «с другого конца» и старается разведать как можно больше важного о прошлой и даже теперешней личной или так называемой интимной жизни сестер. «Да‑а, да‑а, одному Богу известно, кем они прежде были и откуда они вообще родом. Разве же вам не случалось замечать, тетушка Кримсли… Нет, нет, с такими птичками нужно держать ухо востро!» И так далее, и так далее.
Каждый раз, когда старший сын мастера Хейнрих Георг Аадниель, направляясь по делам в магазин, проходит мимо дома булочника, вид у него свирепый, как у разъяренного барсука, и он сплевывает влево и вправо, словно бы вблизи жилища Длинной Юули к горлу его подступает тошнота; мысленно же Аадниель беспрерывно подбирает для ненавистной конкурентки всё новые презрительные прозвища, призванные как можно больнее высмеять ее и уязвить. Ведь в Паунвере эта портниха действительно «новая» – факт есть факт! – поэтому в словосочетании «новая портниха» для нее нет ничего обидного, а то, что за высокий рост ее прозвали Длинной Юули – так и это тоже тютелька в тютельку соответствует действительности и не может причинить конкурентке сколько‑нибудь значительного морального ущерба. Надо, надо придумать совершенно иное прозвище, которое бы кололо, как иголка! И рыжеголовый, щуря один глаз, хихикая про себя и гримасничая, с завидным упорством подкидывает паунвересцам перлы своего остроумия – такие как Жирафа, Громоотвод, Каланча и тому подобное. Но, несмотря на все его усилия ни одно из этих прозвищ «не проходит» – жители Паунвере по‑прежнему называют приезжую либо «новой портнихой», либо Длинной Юули.
И вдруг какой‑то нахал (во всяком случае, не Кийр!) придумывает для Юули еще одно, вовсе уж шутовское прозвище – Помощник Начальника Станции, связанное, скорее всего, с красной шляпой особы, о которой идет речь. Прозвище это мгновенно утверждается и, возможно, существует до сих пор.
Почти в то же время на свой манер «почтили» и Маали, младшую из сестер. Кто‑то (не Кийр) когда‑то перелистывал какую‑то историческую книгу времен Моллера и высмотрел там портрет средневекового короля Клодвига.  На ногах у названного короля были сапоги с узкими носами длиной чуть ли не в аршин, помимо же этого он ничего интересного собою не представлял. По случайности и у Маали тоже оказываются большие ноги… Одним словом, начиная с этого времени, поселившиеся в доме булочника сестры становятся известны в основном по прозвищам «Помощник Начальника Станции» и «Клодвиг».
Так же пусть будут известны они и читателю.
Хейнрих Георг Аадниель качает головой: всего этого все же вроде бы маловато, – иголок, иголок надо бы насыпать им, живущим там, в доме булочника! В сердце молодого Кийра кипит и клокочет страшная злость к двум сестрам, словно они виновны во всех прежних неудачах, постигших рыжеголового – и на хуторе Рая, и на хуторе Юлесоо, и вообще чуть ли не всюду, куда только ни ступала его тонкая, как жердь, нога.

II

И вот у некоего подающего надежды молодого человека опять появляется надобность зайти в паунверескую лавку – нужно купить то да сё, так… по мелочи, товар посерьезнее, разумеется, привозится из города.
Поравнявшись с домом, где живут портнихи, Аадниель отворачивает лицо в сторону, можно подумать, будто он узрел нечистую силу; портной сосредоточенно смотрит в придорожную канаву и плюет. При этом походка его разом становится странной: вместо обычных шагов тоненькие тросточки молодого мастера начинают частить, отчего создается впечатление, будто кто‑то подталкивает его сухопарую фигуру сзади. Лишь отойдя на некоторое расстояние, он оглядывается, – сестрички, во всяком случае, и на этот раз не могли не увидеть, как он, Кийр, их презирает.
В лавке Аадниель Кийр всегда проводит много времени, для него это словно бы развлечение после долгого рабочего дня. Рыжеголовый заставляет продавца расстилать на прилавке множество кусков ткани, осведомляется о цене, торгуется, жжет на огне спички выдернутые из материи ниточки, качает своей рыжей головой, но покупает до смешного мало. Затем вдруг выглядывает на улицу, пугается, восклицает: «Ого, уже стемнело!» – и торопится уходить. Стало быть, так: завтра или послезавтра он снова придет, просмотрит товар еще раз и тогда, весьма возможно, и впрямь купит аршин‑другой какой‑нибудь материи… конечно, если сторгуется.
– Ну что за проклятущий сегодня день! – ворчит продавец себе в бороду после того, как посетитель скрывается за дверью. – Заходят только затем, чтобы узнать цену, а о том, чтобы купить, и речи нет. – И продолжает, укладывая рулоны материи на полку. – Видали, заставил все развернуть и свалить в одну кучу, а сам умотал! Стемнело… Он, видите ли, не может покупать, ежели на улице стемнело! Вот и поторгуй с такими!
А Кийр, направляясь домой сквозь зимний вечер, торопливо семенит по рыхлому снегу дороги. Рыжеголовому никогда не доставляло особого удовольствия ходить одному в темноте, не доставляет и теперь, поэтому он жмет на все педали и всё убыстряет шаг. Идти поселком еще терпимо – ходят люди и в окнах светятся огни, но там, дальше, там, возле моста через ручей Киусна… эта старая высохшая береза со вскинутыми как руки ветвями…
Миновав дом булочника, Аадниель видит две человеческие фигуры, идущие ему навстречу. Еще несколько шагов, и вот уже молодой портной узнает встречных: Помощник Начальника Станции и Клодвиг возвращаются домой с вечерней прогулки. Черт бы их побрал!
Но вот уже узнают и его, иначе как бы могла случиться такая история, какой еще никогда прежде не случалось.
– Добрый вечер, господин Кийр! – восклицает женский голос.
– Кхе‑гм… – хмыкает Кийр в ответ и сопит. Не хватало еще, чтобы эти две сестрицы к нему на большаке «пристали»!
– Куда это вы так спешите? – спрашивает тот же голос, и девушки преграждают молодому человеку дорогу.
Кийр сопит в три раза громче, наконец, спрашивает со злостью:
– Что это значит?
– С чего это вы такой сердитый, господин Кийр? – приветливо осведомляется Маали. – Мы ведь только хотели узнать, куда вы так торопитесь?
– К чему эти расспросы? – ворчит рыжеголовый. – Вы же прекрасно знаете, куда я направляюсь.
– Ну да, вы совершенно правы, господин Кийр, но надо же было нам как‑то начать разговор. Вы такой недоступный, мы, право, не знали, как к вам и подступиться. Вы даже на наше приветствие не дали себе труда ответить. Мы сказали «Добрый вечер, господин Кийр!»
При этом Маали вежливо кланяется насупившемуся молодому человеку и смотрит ему прямо в глаза. Примерно так же поступает и Длинная Юули, но заметно сдержаннее, чем младшая сестра.
– Добрый вечер, – бормочет в ответ на это портной и тотчас же понимает, что употребил неверный тон. Ответное приветствие, которое он выдавил из себя, получилось далеко не таким желчным, как ему хотелось бы. «И всё из‑за этих проклятых заказчиков, – мысленно ругает он себя, – уже иначе как вежливым и быть не умеешь».
– Вот видите, – Маали улыбается, – теперь мы уже можем продолжить беседу.
– О чем же, собственно? – Кийр искоса смотрит на девушку.
– Знаете, господин Кийр, нам уже давно хотелось с вами поговорить, да всё не находили подходящего момента. Но теперь, мне думается, он настал. Может быть вы будете так любезны, господин Кийр, зайдете к нам ненадолочко.
«Еще того не легче!» – думает Аадниель. Вслух же произносит:
– Нет, этому не бывать!
– Но почему же? Что здесь особенного? Зачем же нам стоять на холоде, если наша квартира тут же, рядом? Нет, право же, зайдите, выпьем по чашечке чаю, поговорим немного по‑людски.
– Нет, нет! Говорите тут, если пришла охота, но заходить к вам я никак не стану. Лучше и не приглашайте.
– Но отчего же вы такой упрямый, господин Кийр? – произносит Юули чуть ли не просительно. – Пойдемте же! Мы ведь близкие соседи, это не Бог весть что, если вы разок к нам заглянете.
– И, кроме того, – замечает Клодвиг, – невежливо вынуждать нас разговаривать тут, на холоде. Или вы боитесь, как бы мы вам чего плохого не сделали? Ха‑ха‑ха‑а! Нет, честное слово, господин Кийр, с вами ничего не случится. Идемте! Не упирайтесь!
При этих словах толстушка Клодвиг берет сухопарого портного под руку, тащит его за собою, словно соху, и кричит сестре:
– Подталкивай сзади, Юули!
Кийр упирается, сердится, называет действия сестер так и этак, но всё же, пытаясь освободиться, делает это не в полную силу. Где‑то в глубине его существа даже возникает чувство приятности оттого, что две молодые девушки насильно куда‑то его тащат. Он еще никогда не ощущал молодого женского тела так близко от себя. Разве что однажды… там… на проселке, ведущем к хутору Рая, когда пытался поцеловать Тээле, теперешнюю госпожу Тоотс, тогда… Но это было давно и он находился в таком возбужденном состоянии, что… Кроме того, до квартиры сестер еще несколько десятков шагов, он успеет в последний момент вырваться и пуститься наутек; и если он, Хейнрих Георг Аадниель, не первый бегун в Паунвере, то нет больше и справедливости на свете.
Но странным образом молодой мастер ощущает, что с каждым шагом сила его сопротивления уменьшается, не его физическая сила, а та, другая, Кийр чувствует, как его сердце начинает словно бы таять. И уже на пороге дома булочника ко всему этому добавляется еще и некое щекочущее сознание: и он тоже переживает теперь нечто такое… ну…
В жилом помещении сестер, расположенном рядом с рабочей комнатой, Кийра усаживают за стол. Клодвиг вынимает из печки горячий чайник и разливает по чашкам чай. Вскоре завязывается беседа о том, о сем, на всякие посторонние темы, но затем разговор словно бы начинает пускать корни, касаясь более важных вопросов, так сказать, по существу…
– Знаете ли, господин Кийр, – как бы между прочим замечает Помощник Начальника Станции, – в последнее время я частенько о вас думаю.
Гость делает большие глаза, прочищает нос и мысленно говорит себе: «Ну, это уж чересчур! Как бы там ни было, но такие откровения никогда не могут быть уместными».
– Да, правда, – продолжает портниха. – Частенько думаю и пытаюсь объяснить себе, почему это некоторые люди так враждебно к нам относятся.
– Как это? – хмурит Кийр брови.
– Нет, позвольте, господин Кийр. Поговорим совсем открыто, так мы скорее поймем друг друга. Когда мы с сестрой поселились в Паунвере, нам в первую же неделю стало яснее ясного, что вы и ваши родные нас невзлюбили.
– Как это? – вытягивает Кийр губы трубочкой. – Насколько мне известно, ничего плохого я вам не сделал.
Теперь он уже понимает, что разговор клонится вовсе не к тому, о чем ему поначалу думалось.
– Одну минуточку, господин Кийр! Хорошо, оставим в покое первую неделю, да и вторую тоже, каждый имеет право питать или не питать к другому человеку симпатию. Но именно в последнее время… нам стало прямо‑таки неловко появляться на людях. Про нас ходят всякие странные слухи. И слухи эти… слухи эти… берут свое начало, как мне точно известно, именно в вашем семействе.
– Это ложь! – восклицает Кийр. – В нашем семействе никогда не ведут пустых разговоров.
Портниха вздыхает, ненадолго задумывается, затем спокойно продолжает:
– Если неприязнь возникла из‑за того, что вы видите во мне конкурента, то для этого и впрямь нет сколько‑нибудь достаточных оснований. Подумайте только, много ли работы, в сущности, может отнять у вас один человек? Да я и не стремлюсь иметь больше, чем надо, чтобы скромно прожить. Каждый жить хочет – не правда ли, господин Кийр? Для этого у меня есть лишь одна возможность – работать.
– Насколько мне известно… – пытается молодой мастер что‑то возразить, но его перебивает Маали.
– Ах, Юули, – упрекает она сестру, – ты заходишь слишком далеко! Видишь – господин Кийр здесь и никакой неприязни к нам не выражает.
– И никогда ее не испытывал, – моргает рыжеголовый ресницами. – С чего бы это мне или кому‑нибудь другому‑третьему непременно испытывать к вам неприязнь! Каждый человек хочет жить. А если народ что и говорит – тут уж ничего не поделаешь! Или вы думаете, обо мне самом мало чего болтают? О да! Небось вы и сами слышали, как меня все время подкусывают. Чтобы не позабыть, скажу вам сразу же: пуще всего опасайтесь юлесооского Тоотса и его жены.
– Разве они такие плохие люди? – спрашивают сестры в один голос.
– Упаси Господь!
– Возможно ли это?!
– Да, увы, это возможно, – Кийр производит сожалеющее движение головой. – Я не хочу пускаться в долгие объяснения, да вы и сами все увидите, когда поживете здесь подольше. Вообще у меня в характере нет такой черты – выискивать у других недостатки и перечислять их. Но столько‑то я все же скажу: если о вас пустили какую‑нибудь сплетню, она может исходить лишь с хутора Юлесоо.
– Боже святый! – сокрушается Юули. – Ведь эти люди даже не знакомы с нами, так же, как и мы их не знаем.
– Это еще ничего не значит, – отвечает уже вошедший во вкус Кийр. – Есть порода людей, которым совершенно безразлично, кого они кусают, главное, чтобы было кого кусать. Да и вообще деревня Паунвере. – это такое место, где всякий наговор находит верящих; я вынужден напрямик сказать, что это – убогое захолустье, от которого каждый приличный человек должен держаться по возможности дальше. У меня и у самого появляется желание уехать отсюда… все равно куда. Не хочу больше! Сыт по горло! Пусть тогда метут и мелют языками, сколько влезет. Хоть бы один порядочный человек был в деревне, а о том, чтобы иметь друга, и говорить нечего. Ходишь и живешь тут один как перст, не с кем и словечком перекинуться… вывернут все наизнанку и на другой день преподнесут тебе такое блюдо, какого и в страшном сне не увидишь.
Таким манером молодой мастер поворачивает острие пики против кого‑то третьего, а вернее, против всего Паунвере, сам же он – лишь несчастный страдалец.
Помощник Начальника Станции вздыхает. На языке у нее уже вертятся два‑три слова утешения коллеге, но она почему‑то считает за лучшее приберечь их на будущее.
– Вот видишь, Юули, – весело произносит Клодвиг, – выходит, не одна ты несчастна, есть и другие. Наведите‑ка справки, может быть здесь найдется и еще кое‑кто, наведите справки, объединитесь и создайте Паунвереское Общество Угнетенных и Утомленных. Не понимаю, зачем принимать близко к сердцу, что говорят злые языки?! Пусть себе болтают! Я, к примеру, прекрасно знаю, что мне дали прозвище «Клодвиг», ну и что с того? Клодвиг… Хорошо, Клодвиг так Клодвиг!
– Ну что ты разболталась! – перебивает старшая сестра младшую.
Но Маали, как всегда, в хорошем настроении, она обхватывает шею Юули руками, мнет сестру, теребит, чуть ли не переворачивает вместе со стулом на пол и продолжает щебетать:
– Сестричка Юули нервная. У нашего маленького, крохотного Мальчика с Пальчик, у нашего Помощника Начальника Станции хворь точно такая же, как у больших господ: она нервная. Стоит кому‑нибудь в деревне сказать какое‑нибудь словечко, и сестричка Юули уже несчастна, смотрит, нет ли жилетки, чтобы в нее поплакаться, мечтает о душевном друге, с которым можно было бы разделить свое страшное горе… Да, да‑а, ищет защиты, маленькая… на чьей‑нибудь верной груди. Иди сюда, малышка, я поцелую тебя и поглажу по головке, и господин Кийр тоже сменит гнев на милость.
Юули вырывается из рук сестры, шаловливо бросает в нее хлебной коркой, приглаживает себе волосы, говорит, обращаясь к Кийру:
– Да, на чужой роток замка не повесишь. Но мне было бы вполовину легче жить, стань наши отношения с семьей Кийр более дружескими. Меня не покидает чувство, будто нас, в особенности меня, считают бессовестными завоевателями, которые только затем тут и появились, чтобы отобрать у кого‑то работу. Мне уже давно хотелось поговорить с вами об этом поподробнее, господин Кийр, хотелось объяснить вам, что все обстоит далеко не так. Надо жить, и потому приходится что‑то делать.
– Ну вот, снова начинается! – упрекает сестру Маали.
– Ну и пусть начинается. Я хочу в открытую высказать господину Кийру все, что лежит у меня на душе.
– Наше семейство, – произносит Кийр торжественно, причем склоняет свою рыжую голову набок, – всегда относилось к вам доброжелательно. Мой папа работает в Паунвере всю свою жизнь и, насколько я помню, у него доселе ни с кем не случалось распрей. К тому же он человек богобоязненный, так же, как и мама. Неужели вы и вправду думаете, будто для этих двух старых людей мир сразу стал тесным? Что же до меня, я за собой никогда не замечал такого стремления – вмешиваться в жизнь ближних своих… тем более, если эти ближние не сделали мне ничего плохого. О своих младших братьях говорить не стану – оба они еще мальчики, и в нашей семье им вообще не позволено выражать свое мнение, в этом вопросе у нас в доме царит суровый порядок.
Аадниель делает небольшую паузу, моргает ресницами, чешет нос, бросает на каждую из сестер испытующий взгляд и заканчивает свое высказывание следующими словами:
– Так что нашему семейству можете вполне доверять, иной вопрос, сумеете ли вы поладить кое с кем другим. Ах да, я особенно предостерегаю вас еще от одного жителя Паунвере…
– Господи! – восклицает Помощник Начальника Станции. – Неужели тут и вправду столько недобрых людей?! Вы меня даже пугаете, господин Кийр.
– Ничего не попишешь. Лучше поостеречься, чем потом сожалеть. Если вы так уж не хотите, я могу и не называть его.
– Нет, отчего же! Так и быть, назовите – по крайней мере, мы будем знать, кого опасаться.
– Хорошо. Имейте в виду, самый злоязычный да и вообще самый испорченный человек в Паунвере – звонарь Либле.
– Ог‑го‑о! Тот самый, одноглазый?
– Да, именно тот самый. – Кийр кивает головой.
Внезапно в прихожей раздаются чьи‑то на редкость тяжелые шаги, затем дверь открывается, и посетитель входит в совершенно темную рабочую комнату сестер.
– Кто бы это мог быть? – пожимает Клодвиг плечами, затем с некоторой долей неуверенности берет лампу и с порога освещает темное помещение. Кийр тоже вытягивает шею. Вначале ему видны лишь отливающая стальным блеском вязальная машина, мотки пряжи и какие‑то черные бугры на стульях вдоль стены, и только потом он различает внушительный мужской силуэт вблизи дверей и испуганно отдергивает голову назад. Хейнрих Георг Аадниель знает этого человека, даже в известной мере имел с ним дело, – недели две‑три тому назад тот заказал Кийрам костюм из домотканого сукна цвета ржавчины. Подобного сорта материи у заказчика, как видно, был солидный запасец: надетые на нем старый костюм и пальто были точно такого же цвета. «Он» – это младший (а может быть и старший) брат паунвереского корчмаря, появившийся тут так… в сретенье, приехав откуда‑то из‑под Тарту, где был (поди, проверь!) каким‑то дельцом. По «Его» собственным словам, «Он» в свое время крупно торговал, однако некоторые жители округи упорно предпочитали видеть в нем барышника с темной репутацией, который не пропускал ни одной ярмарки. Кроме костюма и пальто цвета ржавчины у «Него» были еще такой же окраски волосы и брови. Его неопределенного размера сапоги хлябали на ногах и при каждом шаге описывали носами дугу, словно лезвия кос. Приходилось лишь удивляться тому, что эти странные обувки никогда не слетали с ног их хозяина. Вдобавок ко всему, от одежды и бороды описанного выше лица исходила острая вонь табака и трубочного нагара, а ужасные брань и проклятия, которые этот человек цвета ржавчины изрыгал, примеряя свой новый костюм, и которые Аадниель Кийр вынужден был выслушать, последний не забудет до конца жизни.
«Вы извели мое дорогое сукно! – гаркал тогда этот пахнущий гарью человек. – Вы страшнее моли. Моль может всего лишь побить сукно, всего лишь проделать в нем маленькие дырочки, а вы его кромсаете – чик‑чик! – потом опять кое‑как сметываете и думаете, будто то, что вы состряпали – костюм. А я вам скажу: эту одежду и на свинью надеть негоже, это – мешок!»
Все эти страшные слова молодой мастер хорошо помнит. Ему запомнилось также, как ужасный заказчик в конце концов схватил под мышку сверток с костюмом и кинул папе – прямо в его лысую голову! – один единственный серебряный рубль. Только один рубль за шитье целого костюма! «Жрите, чертовы отродья!» – рявкнул он при этом, и это было последнее, что от него слышали. Страшный заказчик вышел за двери и в сенях так поддал своим окованным железом сапогом их красивому петуху Плууту, что тот подлетел чуть ли не до потолка. Но вообще‑то этот достойный представитель рода человеческого говорил мало, вообще‑то он имел, так сказать, весьма массивный характер, и душа его была для окружающих за семью печатями. «Ух‑Петух» – такое прозвище придумал ему какой‑то зубоскал, и вскоре нашелся второй, который к этому добавил – «Который‑Моложе», так что полностью титул младшего (?) брата корчмаря звучал так: «Ух‑Петух‑Который‑Моложе». В числе его теперешних прямых обязанностей входило прежде всего посиживание в принадлежащем брату заведении, где он должен был оказывать помощь посетителям корчмы в опустошении стопок… с утра до вечера… а иногда, случалось, и наоборот, потому что человеку не пристало быть односторонним. Двух вещей – и это подтверждали все выпивохи в один голос! – да, двух вещей Ух‑Петух‑Который‑Моложе не делал сроду: 1) никогда ни капли не покупал на свои деньги, 2) никогда не пьянел.
И вот теперь этот самый господин, о котором шла речь выше, стоит в рабочей комнате сестер, и Кийр с интересом ждет, что же будет дальше. При появлении Клодвига посетитель моргает от света лампы, топает ногами об пол, произносит одно единственное слово «ну» и, описывая дуги носами своих чреватых опасностью сапог направляется в заднюю комнату. Ух‑Петух‑Который‑Моложе и там также некоторое время таращит глаза и, наконец, громыхает, словно телега на булыжной мостовой:
– Здоровьица хозяевам дома!
– Здоровье пригодится! – отвечает Кийр тихонько, не спуская глаз с пришельца.
– Так ведь я не тебе говорю, – произносит гость, – я говорю здешним хозяйкам.
– Ну, в чем дело? – спрашивает Маали, ставя лампу на стол. – Что вам угодно?
– Мне ничего не угодно, я пришел глянуть, что вы тут поделываете?
Сестричек берет оторопь. По‑видимому, ни та, ни другая не знает, как поступить с этим необычным гостем. Даже Маали, такая смелая и находчивая во всяких ситуациях, совершенно теряется и устремляет взгляд в пол.
– Будьте добры, садитесь… – произносит она наконец неуверенно.
Ух‑Петух‑Который‑Моложе не столько садится, сколько валится на стул, и комната сразу же наполняется вонью табака, трубочного нагара и прокисшего пива – смесь запахов, специфичная для каждой деревенской корчмы. Мучительное молчание в жилой комнате сестер кажется бесконечным. Помощник Начальника Станции щиплет скатерть, Маали крутит в руках блюдечко, а у Кийра напрочь вышибло из памяти, о чем он только что говорил в этой самой комнате.
Наконец «подгорелый мужик» кашляет, да так громко, что Аадниель Кийр даже вздрагивает, затем гость сплевывает на пол, находит в кармане кисет, сделанный из мочевого пузыря свиньи, и принимается набивать трубку.
– Так, – произносит он при этом, – о чем же мы теперь поговорим?
– Не знаю, – отвечает Маали. – Мы вас слушаем, ведь у вас к нам есть какое‑то дело, иначе бы вы сюда не зашли.
– Д‑да‑а, дело. Гляньте, я припас конфеток.
С этими словами гость выкладывает на край стола несколько конфет и наблюдает исподлобья, какое действие произведет это на сестер.
– Дело… – продолжает он затем. – В корчме стало скучно, взял да и пришел глянуть, что вы тут поделываете. Хотел справиться насчет нового костюма, сошьете мне аль нет? Этот недоумок, – Ух‑Петух‑Который‑Моложе тычет большим пальцем в сторону Аадниеля, – испортил мне отрез отменного сукна, чисто мешок сделал, так что надоть другой костюм заказать.
– Нет, – отвечает Юули, – на взрослых я не шью, только на мальчиков, да я и сделала всего‑навсего два‑три костюма и пальто.
– Ну а откель вы знаете, что я взрослый?
– Так ведь… – Юули хочет что‑то ответить, но, как видно, тут же соображает, что подходящего ответа и нет вовсе. Она едва заметно усмехается и вопросительно смотрит на сестру: не поможет ли та управиться с этим господином.
Однако «этот господин» пребывает в уверенности, что очень удачно сострил и повторяет свой вопрос. – Быть посему, – решает он, в конце концов, – кто я ни есть, а костюм вы мне сошьете. Завтра я принесу сукно сюда, тогда и мерку снимете.
– Нет, не приносите, – возражает портниха. – Я не сумею вам сшить.
– Хо‑хо‑хо! – смеется гость. – Отчего ж не сумеете? Работа есть работа.
В таком духе спор по поводу костюма продолжается довольно долго. Кийру уже кажется, будто он сидит в этой комнате не с сегодняшнего, а со вчерашнего вечера. Он бы давно и с радостью ушел – только бы его и видели! – если бы знал, как на его уход посмотрит опасный посетитель. Кованый сапог этого страшилы запросто мог обойтись с ним так же, как недавно с их петухом Плууту. Охваченный страхом рыжеголовый двигается вместе со стулом все дальше, в угол комнаты, моргает глазами и сопит. В то же время он видит мысленным взором ту старую березу возле моста через ручей Киусна, которая простирает к большаку свои высохшие ветви, словно бы хочет схватить путника.
После того, как трубка набита уже в пятый раз, Ух‑Петух‑Который‑Моложе поднимается, наконец, кряхтя, со стула с намерением уйти. Кийр облегченно вздыхает, но тут же вынужден снова вздохнуть тяжело, – гость тычет пальцем прямо в его сторону и спрашивает:
– Этот крендель, небось, каждый вечер сюда таскается?
Щеки Кийра становятся такими же красными, как его волосы, возмущение и стыд со страшной силой обуревают душу молодого мастера.
– О ком это вы говорите? – спрашивает Юули дрожащим голосом.
– О том самом, – Ух‑Петух‑Который‑Моложе тычет своим грязным мизинцем чуть ли не в нос Хейнриху Георгу Аадниелю.
– Позвольте вам сказать, – Кийр с отчаянной решимостью поднимается со стула, – что, во‑первых, я не крендель и, во‑вторых, это мое дело, часто или не часто я тут бываю.
– Ox‑ox, ox‑ox! – Младший брат корчмаря вынимает изо рта трубку и с прищуром рассматривает Кийра. – Гляди‑ка ты! Костюм испортил, а еще пыжится!
– Да, – собирается рыжеголовый с духом, видя что «подгорелый мужик» не выказывает намерения напасть немедленно, – обзывать себя я не позволю!
– Поглядим, поглядим! – произносит гость. – Ну да Бог со всем этим, небось мужиков дорога сведет. – И, обращаясь к сестрам: – Так что, стало быть, с костюмом не выйдет?
– Не выйдет, – отвечает Маали, – мы за такую работу не беремся.
– Ну а зайти проведать, небось, можно?
На этот вопрос никто не отвечает. И поскольку не отвечает никто, то это делает уже с порога сам уходящий: – Стало быть, зайти проведать можно.
Гость удаляется точно таким же «хлябающим» шагом, каким и пришел. Некоторое время в комнате царит глубокая тишина, затем Клодвиг отворяет форточку и говорит:
– Посмотрим, выветрится ли отсюда когда‑нибудь эта ужасная табачная вонь.
Затем с улыбкой обращается к Помощнику Начальника Станции: – Ну, сестричка Юули, у тебя лицо опять такое расстроенное, будто ты домового увидела. Но ведь это был вовсе не домовой, это был заказчик.
– Ужасный заказчик, – мотает головой старшая сестра.
– Странно, – в свою очередь мотает головою молодой портной, – зачем он, собственно, приходил? Не верю я в это заказывание костюма. Но отчего он зол на меня и на все наше семейство – это я знаю доподлинно: в нашей семье нет ни одного пьяницы и прибыли от нас корчмарь не имеет ни на грош, поэтому.
Разговаривают еще о том, о сем, пьют чай, после чего Кийр уходит… с весьма смешанными чувствами. Во‑первых, это его неожиданное чаепитие в доме булочника… Скажи ему, Кийру, кто‑нибудь вчера, что сегодня с ним приключится такая история, он сказавшего такое извел бы насмешками, изничтожил бы бранным словом, истребил бы сопением и презрением, – и вот вам, он, Кийр, побывал‑таки там а гостях и… нельзя сказать, чтобы Помощник Начальника Станции и Клодвиг и впрямь оказались столь отвратительными людьми, какими он их до сего дня представлял. (Так личное знакомство примиряет иной раз враждующих, которые дотоле разили друг друга словами и кололи писчими перьями.) Во‑вторых, этот младший брат корчмаря, появившийся там как раз в то же самое время… И это еще вопрос – пришел ли он туда впервые или же заходил и прежде?
– Где это ты сегодня пропадал, Йорх? – спрашивает папаша Кийр, когда сын является домой.
– Да так, побыл немного в Паунвере, – отвечает Аадниель тоном полного безразличия.
– Где же именно?
– Ну, там… Повстречал одного старого школьного друга, поговорили.
– Кого же это?
– Ну этого, оттуда, с низины… оттуда…
– Откуда это – с низины?
– Ну, оттуда… Ах, папа, ты же его не знаешь.
Младший брат Бенно выглядывает из‑под одеяла, словно хитрая куница, и почесывает себе ногу. Он знает старшего брата, как свои пять пальцев, и мигом догадывается: с Йорхом опять случилось что‑то из ряда вон выходящее, Йорх врет.

III

Теперь позволим семейству Кийров спокойно лечь спать и не станем нарушать их мирный отдых, – после дневной работы каждый смертный вправе вкусить блаженство сна. К счастью, они живут не где‑нибудь, а в деревне, в одноэтажном домике, где и внутри, и снаружи царит тишина. На втором этаже не пирует и не предается ночному веселью какая‑нибудь взобравшаяся на кочку лягушка или какой‑нибудь внезапно разбогатевший медноголовый Пудрутийт, равно как не воюет над их головами какой‑нибудь торговец Спейль со своей тещей, кровожадной, словно пантера. А внизу никто не занимается разнообразной ночной деятельностью – не грохочет, не колет дрова, не хлопает дверьми, угрожая превратить в груду обломков весь дом и еще полдюжины соседних. За стеной старая дева из онемеченных эстонцев не завывает в сопровождении рояля, словно ведьма о семи хвостах или бабушка старого заморского черта. Все это имеет место в городе, в красивых двух– и трехэтажных домах, на окна которых многие из деревенских жителей посматривают с завистью. О, если бы они – и члены семейства Кийров и весь прочий деревенский люд, живущий в одноэтажных домах – умели ценить свой домашний покой!
Но что есть – то есть, и с нашей стороны, во всяком случае, было бы не особенно корректно заявляться к ним среди ночи, чтобы напомнить, какие они, в сущности, счастливые. Поэтому – и да будет покой! И если пишущий эти строки еще раз посмеет затронуть в этой главе Кийров, как молодых, так и старых, пусть ему вплоть до его смертного часа так и не удастся поселиться в одноэтажном доме. После смерти он может там и обосноваться – до этого нам уже нет дела.
Вместо того, чтобы тревожить в ночное время порядочных жителей Паунвере, пойдемте‑ка лучше да проведаем других своих паунвереских друзей и послушаем, о чем они разговаривают. Но прежде пусть читатель наденет себе на руки толстые рукавицы, на ноги – валенки с высокими голенищами и подпояшется кушаком. Потом пусть под этот кушак как‑нибудь исхитрится запихать добротный тулуп, под тулуп – пиджак из домотканого сукна, а по мне так под пиджак можно еще и какой‑нибудь свитер. Проделав все это, пусть читатель возьмет в руки крепкую палку (на некоторых местных хуторах встречаются собаки точь‑в‑точь такие же злые, как городские соседки из старых дев) и пусть подождет меня где‑нибудь… ну, скажем, возле паунвереской школы – я скоро приду. Тогда мы прошагаем, примерно, две версты по зимней дороге и зайдем в гости на хутор Юлесоо к супружеской паре Тоотсов.
Уже давно замечено и даже где‑то записано, что ни одна супружеская жизнь не заканчивается свадьбой, а именно с нее‑то и берет начало. Случается, у иных мужа и жены, думавших, что попали в теплое гнездышко, после свадебного веселья становится такое лицо, будто они – выпавшие из гнезда птенцы. Это бывает, когда настает черед так называемых будней.
Точно так же и тут: свадьба Йоозепа Тоотса, молодого хозяина хутора Юлесоо, была куда как веселой и приятной, да и о днях наведения послесвадебного порядка ничего плохого не скажешь, но гляди‑ка ты – прошло еще несколько дней, и жизнь на хуторе Тоотсов совершенно разладилась. Дало о себе знать обстоятельство, последствия которого Йоозеп уже давно должен был бы предвидеть, а именно: в Юлесоо некуда поселить жену.
В задней комнате кряхтел и стонал больной старик‑отец, передняя комната, как водится, была общей для всей семьи. Вдобавок ко всему, Тээле на своем новом месте жительства не знала, к чему приложить руки, – два‑три раза она пыталась помочь старой хозяйке, но у молодой жены сразу же возникало такое ощущение, будто она вмешивается в чужие дела. В то же время старая хозяйка стала ей ставить препоны и отстранять от работы, мол, незачем ей, молодой, руки пачкать, небось справятся и без нее, и так далее. Тогда Тээле села за привезенное с хутора Рая пианино и попыталась немного поиграть, но старый хозяин сразу же начал в кровати кашлять и сказал просительно:
– Золотце, оставь это, меня аж до мозга костей пробирает.
Все это видит и слышит и сам Тоотс и приходит в отчаяние. Это один из тех редких случаев, когда он напрочь теряет свой юмор и полностью оказывается во власти тяжелых мыслей. Что делать? Но что сделаешь среди зимы, когда на дворе мороз?! Жилой дом хутора Юлесоо мал и убог, и таким останется, пока его не перестроят или же не выстроят на замену совершенно новый. Правда, старшее поколение в старый дом вмещалось, но молодое из него выросло.
И сразу же возникает вопрос: на какие средства, собственно, строить? Сейчас хороший санный путь, самое время возить бревна для нового дома, но у каждого бревна есть одно неприятное свойство: оно стоит денег. А последних на хуторе Юлесоо так много, что, пожалуй, можно сказать, что и нет вовсе. Пойти на хутор Рая к богатому тестю Йоозепа? Нет, на это ему, Тоотсу, не решиться. До тех пор, пока там не заговорят о деньгах сами, и он тоже будет молчать. Вот так и молчит молодой муж и глава семьи и с утра до вечера треплет лен, отчего руки его становятся шершавыми, точно карды. 
Однажды Тээле отправляется на хутор Рая, словно бы погостить, однако домой уже не возвращается. Тогда Тоотс запрягает лошадь и едет за женой.
– Почему, собственно, я должна вернуться? – спрашивает Тээле с невинным видом. – Что мне там делать? Разумеется, я стану иной раз навещать тебя, но здесь у меня есть своя комната.
– Гм… – произносит Тоотс. – Это, конечно, так, но все же будет очень странно, ежели мы начнем жить врозь.
– Хорошо, а если вместе нам жить негде? Там ведь нет места.
Услышав такое, Тоотс чувствует, как все его тело начинает мелко и часто дрожать. И надо же было случиться этому так скоро! А холодность, с которой Тээле произнесла эти слова!
– Но что же мне в таком случае делать? – смотрит он наконец своей молодой жене в глаза. – Ты же знала, какой у нас дом. Я ничего от тебя не скрывал.
– Ох, Йоозеп, я ведь и не обвиняю тебя. И вообще не стоит воспринимать все это так трагически. Жить врозь, жить врозь! – что же в этом странного?! Один раз ты придешь ко мне в гости, другой раз я к тебе – так и станем жить, словно утренняя Заря и Закат.  Разве не чудесно?
– Да, – повторяет Тоотс в раздумье. – Заря и Закат…
– Ну да… Нет, ты не обвиняй меня, ведь и я тоже ни в чем тебя не обвиняю. В Юлесоо за что ни возьмешься – всюду на твою мать натыкаешься, а я не хочу сидеть, сложа руки, да, в сущности, там и нет места, где можно бы, сложа руки, посидеть. Подумай, дорогой Йоозеп, и ты сам поймешь, что так будет лучше: ты – там, я – тут.
– Даа… И как долго такое будет продолжаться?
– Ну… я не знаю.
Тоотс вновь задумывается и теребит свои усы с рыжинкой. Ну вот, он и заполучил свою Тээле, он имеет жену – и не имеет, не имеет, но имеет все же. Он никогда не обращал внимания на людские пересуды и, тем не менее, теперь ему становится страшно.
– Было бы самое правильное, – медленно и неуверенно произносит он, наконец, – построить новый жилой дом.
– Ну да, – отвечает Тээле просто, – это намерение плохим назвать нельзя.
– Но когда начнешь думать, сколько это потребует времени и…
– Да, кое‑чего это, разумеется, потребует.
Тоотс замечает ироническую усмешку на лице жены, и настроение его падает еще больше. Стало быть, вот каковы они – совет и помощь, которых он ждал от Тээле! Его просто‑напросто бросили наедине со всеми его заботами. А ведь не далее, как прошлым летом эта же Тээле сама предлагала ему помощь. Что за новая и странная причуда, которой его собираются опять мучить? Или жена хочет для начала просто‑напросто унизить его? Хочет, чтобы Тоотс попросил у нее помощи? Ну, если это так, ему прежде, чем предпринять что‑нибудь, надо все как следует обдумать. Похоже, начинается одно из первых супружеских испытаний – проба сил, поэтому именно теперь нельзя проявлять слабость – настолько‑то он, Йоозеп Тоотс из Паунвере, все же соображает. А если уж отдавать брюки жене, подчиниться ее власти, надо это делать сразу… без борьбы… расплакаться у нее на груди, мол, он, Тоотс, слабый и беспомощный – и позволить собой управлять и помыкать. Во всяком случае – либо то, либо это, потому что иначе, как ужасными взаимоотношения супругов, у которых проба сил продолжается до бесконечности, не назовешь. Да, нет в супружестве ничего более страшного, чем всплески деспотизма с той или другой стороны. После короткого упоения победой наступает реакция в виде сожаления и сентиментальности, однако в то время, когда кажется, будто все опять в порядке, противная сторона, сама того не замечая, в сущности, еще туже скручивает свой хвост кольцом.
Все это Йоозеп знал, ибо был, как говорится, человеком с открытыми глазами и за свою жизнь много чего успел подметить.
– И это все, что ты можешь мне сказать, Тээле? – тихо спрашивает хозяин Юлесоо.
– Да, я не нахожу, что еще сказать тебе сверх этого.
– Ну что же, – направляется Йоозеп к выходу, – так и быть. Поживем поначалу как Заря и Закат. Небось время покажет, что из этого выйдет. Я, правда, никогда бы не поверил, что уеду отсюда домой один, но теперь приходится поверить. Ну так будь счастлива, Заря, и не забывай своего Заката…
Произнеся это, хозяин Юлесоо выходит в прихожую, не посмотрев ни направо, ни налево. Тээле глядит ему вслед, уголки губ ее вздрагивают, затем окликает:
– Йоозеп! Погоди немного!
Этот призыв Тоотс прекрасно слышит, но заставляет свое сердце стать твердым как камень, выходит во двор, отвязывает лошадь от перил и мчится в направлении хутора Юлесоо.
«Иметь дело с женщинами так же трудно, как танцевать среди куриных яиц, – твердит Тоотс про себя известную старую поговорку. – Этому надо учиться семь лет и еще один день». И – проехав немного дальше: «Если бы женщины были сотворены даже из стекла, они и тогда бы не просвечивали». И – преодолев еще часть пути к дому: «Во всяком случае, было бы куда как правильнее, ежели бы я сначала построил дом и только потом женился. А я начинаю свою жизнь, словно ребенок, который изображая человека, рисует голову и сразу под нею – ноги. Не хватает туловища, то есть, дома».

IV

Не доезжая нескольких десятков шагов до перекрестка, Тоотс нагоняет какого‑то пешего, одетого в полушубок и шапку‑ушанку. Пешеход отступает в сторону в ожидании, когда ездок промчится мимо. Однако ездок не мчится мимо, а резко осаживает лошадь и кричит:
– Садись в сани, Либле!
– Ого! – отзывается старый паунвереский звонарь. – Видали, вроде как юлесооский хозяин собственной персоной! Откуда это вы жалуете, господин Тоотс?
– Садись, небось, по дороге скажу.
Либле залезает в сани, стаскивает рукавицу, обменивается со старым другом рукопожатием и продолжает:
– Вы вроде как тестя проведать ездили?
– Нет, – мотает Тоотс головой, – тестя я сегодня не видел, да у меня сейчас и нет охоты его видеть. Ездил… Знаешь, Либле, куда я ездил?
– Не знаю. Откуда ж мне знать? Ежели вы не у тестя были…
– Ездил к жене.
– К какой такой жене?
– К своей.
– Вот те на! – Либле крякает и смотрит на Тоотса вытаращенными глазами. – С какой же это поры она снова в Рая живет?
– Да уже дня два. Даже и больше.
– Ну так она ж, небось, там не останется?
– Останется.
– Что вы говорите, господин Тоотс! Вы вроде как шутки шутите. Я знаю – зубоскал вы отменный!
– Нет, Либле, не шучу. – Хозяин Юлесоо направляет лошадь, а вместе с тем и разговор, на другую дорогу. – Ежели у тебя есть немного времени, поехали в Юлесоо, там поговорим.
– Время у меня нынче есть. Скоро уж стемнеет, куда ж мне еще идти.
– Хорошо. Но одно я должен тебе сказать, Либле – будь хоть раз в жизни настоящим мужиком и придержи свой язык. Все, что я тебе сегодня открою, должно поначалу оставаться тайной.
– Оно так, но дорогой господин Тоотс, когда ж это было, чтобы я своим языком нанес вам хоть какой урон?
– Хорошо, хорошо. Дело в сущности, в том, что…
Йоозеп Тоотс объясняет Либле свое теперешнее положение и с особой силой подчеркивает то обстоятельство, что теперь он, Тоотс, от раяского старика уже и гроша не примет, даже если и начнут предлагать. Скорее он станет жить под стрехой, чем станет строить новый дом на деньги, выпрошенные у тестя. И тут вдруг в голове юлесооского хозяина возникает догадка, а не жене ли он обязан тем, что тесть до сих пор не заговорил о деньгах, – может быть это, да и другие штучки придуманы ею лишь для того, чтобы его, Тоотса, помучить?
Но именно поэтому хочет он теперь доказать мучительнице, что в состоянии подняться на ноги без посторонней помощи.
– Что ж нам в таком разе делать? – спрашивает Либле, и при этом лицо у него чуть ли не испуганное, а подобное случается с ним довольно редко.
– Именно это я и хотел у тебя спросить, Либле. Ты всегда такой башковитый и смекалистый, покажи и теперь, на что ты способен.
– Башковитый и смекалистый, – ворчливо повторяет Либле. – Где ж мне быть башковитым и смекалистым, ежели у меня одна нога вроде как в могиле, другая – на краю могилы…
– Ну что ты опять турусы на колесах разводишь! – движением руки останавливает его Тоотс. – Вот ведь взял моду – ходишь вокруг да около, нет чтобы сразу дело говорить.
– Какое там, – пожимает Либле плечами, – откуда ж мне так единым разом скумекать, что к чему. Я вроде как и смекаю о деле‑то, когда вокруг да около хожу.
– Ну так отходи, сколько нужно, и скажи, что скажешь.
– Построим новый дом.
– На какие шиши?
– А разве ж в наличности денег уж и вовсе не осталось?
– Вовсе! Что значит – вовсе? Что проку, ежели я, к примеру, десять или пятнадцать бревен к себе на двор привезу, дом‑то из них все равно не выстроишь.
– Погодка‑то сейчас самая что ни на есть подходящая бревна возить, – произносит Либле, оглядывая большак.
– Да, подходящая. Ежели бы еще было, что возить.
– Но послушайте, господин Тоотс… – После того, как звонарь закурил свою самокрутку и сделал две‑три отменных затяжки, он вдруг становится башковитым и смекалистым. – Вы вроде как говорили, будто вам полагаются от Пеэтера Лесты деньги. Он что, и не думает долг отдавать?
– Отчего же не думает, только этого все равно мало.
– Мало?! Но послушайте, тогда я скажу вам еще кое‑что. Лен у вас вроде как еще не продан, так? Картошка на мызу не свезена, так? Одному подсвинку уже тесно стало в загоне, так? Только и дела – пустить кровушку да отвезти в город. Сложите все это да прикиньте, какой толк выйдет. Да ведь вам всех денег одним разом и не надобно. Привезем сейчас по зиме материал домой, небось весною видно будет, что к чему. Ежели очень припрет, можно получить под хутор ссуду. А еще, дорогой Йоозеп, учитывайте и то, что рано или поздно раяский старикан развяжет все ж таки свою жирную мошну и предложит вам денег. Пусть только он по первости увидит, что у вас есть хватка и старание.
– Этого последнего пункта, – Тоотс натягивает вожжи, – касаться не станем, а в остальных есть свой резон. Пожалуй, можно и рискнуть.
– Ну, ежели бы у меня был в руках такой хутор и такое обзаведение, разве ж я тогда рвал на себе волосы! Пробу на стройку мы с вами уже сделали, когда хлев подправляли, а теперь и за жилой дом примемся. Хоть ради Тээле, хоть ради себя, а строить‑то все одно нужно, старый‑то через пару годков рухнет, это – как пить дать. У него в стенах не бревна, а одна труха да черви.
– Правда, правда, Либле! Твоя правда.
– Да что уж…
Звонарь приходит в состояние воодушевления, ему уже начинает казаться, будто предприятие это не чье‑то, а его собственное, он снова скручивает здоровенную козью ножку и с горячностью продолжает прежний разговор.
– Мне в свое время доводилось возить строительный материал на хутор Рая, – говорит он, – и бревна, и камень, и то да се, я еще до сего дня помню, сколько всего ушло. Оно конечно, в Юлесоо мы такие хоромы строить не станем, но прикидку‑то я сделать сумею, чего и много ли на средний жилой дом надобно. И знаете, господин Тоотс, все сошлось вроде как наилучшим манером! У меня, как по заказу, перерыв в работе, по мне так можно хоть завтра засучить рукава. Да ежели бы я где и подряжен был, так послал бы все к чертовой матери и пришел бы к вам.
– Ты мужик что надо, Либле! – Тоотс похлопывает звонаря по плечу. – На душе у меня сразу полегчало, как только тебя увидел. Не иначе сама судьба или какая другая высшая сила свела нас сегодня. Только не забудь: поначалу – никому ни слова.
– Да что уж…
Едва мужчины успевают заехать во двор и распрячь лошадь, как у них начинается горячее обсуждение: тут, тут и там. Здесь, у края дворовой ограды будет, разумеется, сам дом, лучшего места в Юлесоо не найдешь; сюда – камни, туда – бревна, там – место, где весною удобно будет щипать дранку.
Обитатели хутора с любопытством наблюдают это хождение туда‑сюда и размахивание руками, и ломают голову, что же может означать такая суетня морозным зимним вечером. Наконец друзья заходят в дом, и там домочадцы узнают, что с завтрашнего дня звонарь станет приходить к ним, чтобы помочь трепать лен и возить картошку. Молодой хозяин невесть с чего заспешил закончить зимние работы, и домашние недоумевают.
– Какая муха тебя укусила, Йоозеп? – спрашивает старик‑отец, выбираясь из задней комнаты. – У нас народу и без того хватает.
– Ну да, но чем раньше мы лен сплавим, тем будет лучше. Сейчас он в цене, поди знай, получишь ли столько в конце зимы.
– А где ты Тээле оставил? – спрашивает старая хозяйка, мать Йоозепа.
– Где оставил? – повторяет сын. – В Рая.
– Она что, к нам уж и не придет больше?
– Отчего же не придет. Пусть себе побудет.
Ужинают все вместе, почти молча. Тоотс и Либле – два заговорщика – лишь изредка роняют какое‑нибудь слово. Да, даже звонарь Либле, которого в Паунвере называют «вечным болтуном», в этот вечер серьезен и словно бы при исполнении службы. После ужина закуривают, немного сидят, и хозяин провожает своего нового работника. На дворе Йоозеп Тоотс ненадолго задерживается, оглядывает округу, словно изучая погоду, затем его круглые совиные глаза останавливаются на площадке возле дворовой ограды и видят, как, будто бы поднимаясь из тумана, вырастает там новый хуторской дом. Так, примерно, уже было однажды летом, когда он, Тоотс, лежа рядом с Либле у края болота, строил планы на будущее.
– Прекрасно, прекрасно, – бормочет он, наконец. – Теперь у меня не останется времени думать о фокусах Тээле и, во‑вторых, если ветер будет благоприятный, я выстрою себе новый дом. Только так, только так – как говаривал старик Иванов там, в далеком российском краю – если у тебя иной раз на душе кошки скребут, надо что‑нибудь делать.
Придя в комнату, Тоотс отыскивает ручку с пером, садится к столу и пишет Пеэтеру Лесте письмо насчет долга. Нет, он никак не стал бы напоминать, но нужда заставляет. Пусть старый школьный друг поймет его правильно.
Йоозеп кладет письмо перед собою на стол, подпирает голову рукой и застывает в такой позе, даже ни разу не шелохнувшись, минут на десять. Наконец, резко поднимается и начинает стелить себе постель. Находит под подушкой шпильку для волос, разглядывает ее несколько мгновений, после чего вновь засовывает туда же.

V

Если в одной из предыдущих глав пишущий эти строки осмелился написать, что гром грянул с «огненного» неба, почему бы в таком случае не посметь ему также употребить такое выражение: «Либле на следующий день является в Юлесоо с «огненной» метелью?» Ведь, в конце концов, при любом промахе можно себя выгородить, если это представляется важным. Но самым лучшим способом отмыться считалось до сего дня выискивание промахов у ближних своих, чтобы, указав большим пальцем через плечо, сказать: «Гляди, что тот и этот сделали!»
Так мы и порешим, поэтому наберемся же смелости да и напишем, что Либле является на хутор Юлесоо с «огненной» метелью. Входит в дом, сворачивает себе отменную козью ножку и произносит:
– Теперь быстренько перекурим и сей же час – тащить лошадь из канавы! Потом ручку трепалки – в кулак, и давай, давай – полный вперед на всех парах!
Как раз в это время возвращается с гумна молодой хозяин, произносит при виде Либле «хм‑хью‑хьюх» и начинает одеваться по‑воскресному.
– Куда ж теперь? – спрашивает звонарь.
– На мызу. Пойду, поговорю с управляющим насчет картошки.
– Верно, верно. Запросите со старика Пюрьеля хорошую цену. Он ведь, как ни кинь, с вами одного поля ягода. Да и не из своего кармана платит – деньги‑то мызные.
– Еще и письмо Лесте отослать надо. Смотри, напомни, не то как бы не забыть.
– И снова верно! Я вижу, дело вроде как с места стронулось – а это главное. Взять разгон – и все пойдет, как по маслу. Поставим дом, тогда у вашего Лутса опять будет чуток матерьяла, чтоб сочинять‑то. А что слышно – собирается он вторую‑то книгу «Весны» писать или нет?
– Черт его знает. А что ему еще делать? Пусть себе пишет!
– И то сказать, нам‑то что до этого. Пускай хоть о свадьбе господина Тоотса настрочит, ежели охота. Мы ведь не то, что какой‑нибудь портняжка Йорх, не обидимся, это он все близко к сердцу принимает. Ну да, к слову сказать, слышал я от своей жены, будто это сокровище Йорх винит вас в том, что сюда, в Паунвере, пожаловала эта новая портниха, эта Длинная Юули. Мол, вы ее позвали или что‑то в этом духе, мол, она вам вроде как дальней родней приходится.
– Хм‑хью‑хьюх – хмыкает Тоотс. – Чего же от него ждать! Небось, валит на меня и всемирный потоп, и истребление Содома и Гоморры.  А о том Йорх не рассказывает, как он на рождество миски в моем доме крушил?
– Куда там! Но слушок все ж таки прошел. В деревне даже про историю с чертями наслышаны.
Либле делает напоследок основательную затяжку, швыряет окурок козьей ножки на пол, гасит подошвой и говорит:
– Ну, вы тут делайте, что делается, а я пойду, гляну, как со льном управиться. И запросите с Пюрьеля хорошую цену. Да про письмо не забудьте.
Вскоре Йоозеп Тоотс уже едет в направлении мызы и про себя рассуждает: «Ежели в его жилах течет хоть капля христианской крови, тогда, пожалуй, я с ним полажу. Коллега все же. Весной продал мне корову и поросенка довольно дешево». В жилах старика Пюрьеля, действительно, течет кровь христианина. Едва Тоотс заикается о картофеле, управляющий мызой останавливает его, велит снять шубу, приглашает пройти на заднюю половину, предлагает кофе и оставшуюся от праздника булку. Немного подсохла, но есть можно. Сетует на своего господина, бранит батраков и только после всего этого словно бы, между прочим, спрашивает, что за спешка у коллеги с этим картофелем?
– Деньги, – усмехается Тоотс.
– Деньги?! – Управляющий делает большие глаза и поглаживает свою седую клинообразную бородку. – Деньги! А вы, коллега, когда‑нибудь слышали, чтобы среди зимы, да еще в такие холода велись разговоры о подобных вещах? Вы только что с улицы, разве не заметили, какой стоит мороз? В такую погоду зев кошелька каждого разумного человека замерзает, да так, что и гроша не выудишь. К тому же в банке дела нашего хозяина из рук вон плохи. Старый Бёттинг ходит свирепый как лев. Сынок его, как я слышал, погорел в Германии с каким‑то векселем или еще черт знает с чем – теперь тут собирают нужную сумму и вымогают у меня последнюю копейку и последний пфенниг. Прямо хоть вешайся.
– Ну, стало быть, дело дрянь. – Тоотс чешет у себя за ухом.
– Разумеется, дело дрянь. Сынок в кутежах спускает за границей деньги – а я вроде бы виноват. Хоть из‑под земли их доставай! Не знаю, на что мы вообще станем картошку покупать. По мне, так пусть хоть свой винокуренный завод останавливает. А для чего вам эти деньги так срочно понадобились? У вас ведь нет за границей сына, который…
– Сына и впрямь нету – ни за границей, ни в своих границах, но домишко вот‑вот на голову рухнет. Нужно новый строить.
– Среди зимы?
– Нет, но к весне‑то я завезти матерьял должен.
– За чем же дело стало? Завозите.
– Деньги, деньги, – снова усмехается Тоотс.
– Но послушайте, коллега, вы же не из ассигнаций собираетесь дом строить? По моему разумению, для этого требуется несколько иной материал. В старину, когда я был еще молодым, дома строили из дерева и камня.
– И теперь точно так же.
– Ну вот – и того лучше. Именно с этого вы и должны были начать. Если вам нужны бревна – будьте любезны. Я пошлю с вами лесника – идите хоть сегодня же в лес, выбирайте. Вы привозите нам картошку, мы даем вам взамен бревна. Порядок!
– Ежели так, тогда, конечно, порядок, – мигом веселеет молодой юлесооский хозяин. – Тогда мне нечего больше сказать вам, кроме как – спасибо!
– При чем тут «спасибо»! – машет управляющий рукой. – Сделка есть сделка, ведь вам бревна не даром дают.
– Ах да, а цена… как с ценой будет?
– Послушайте, – кладет управляющий мызой свою широченную ладонь на плечо Тоотса, – об этом поговорим потом. Будьте уверены: волк волка не съест. Хоть мне и приходится сколачивать деньгу для всяких заграничных выпивох, это вовсе не значит, что я стану обдирать своих хуторян. Да, таким образом поступают во многих местах, но я так не поступаю.
Управляющий мызой и бывший управляющий имением жмут друг другу руку, и Тоотс едет к волостному дому – отправить письмо. Настроение у него приподнятое, он готов запеть, однако лишь улыбается про себя. Не имей ста рублей, а имей сто друзей. Правда, этот старик, этот старый Пюрьель, что служит у Бёттинга, хочет казаться умнее, чем он есть, но мужик он хороший. С ним можно иметь дело.
Тут сердце Йоозепа уколола та самая шпилька для волос, что лежала в Юлесоо под подушкой, и ему вспомнились некоторые блаженные мгновения. Разве же не утроилась бы его радость, если бы, приехав домой, он смог сказать жене: «Дорогая Тээле, моя поездка была удачной! Потерпи еще немножко – скоро у нас будет новый дом». Но нет, Тээле где‑то там, в стороне, и наблюдает за его действиями издали, словно чужая. По крайней мере, делает вид, будто это так, пробу сил устраивает. Какой же все‑таки должна быть так называемая любовь в чистом виде? Во всяком случае, не такой, как у Тээле по отношению к нему – можно ли столько мучить любимого человека?!
И проехав еще немного вперед, Тоотс вспоминает:
«Да, у нее уже и в школьные годы бывали странные капризы. Об этом надо было подумать, прежде чем…»
И еще через некоторое время юлесооский хозяин думает:
«Но… Что сделано – то сделано. Назад не вернешь…»
Вблизи деревни Киусна навстречу хозяину Юлесоо попадается человек, тощий и весь какой‑то скрюченный. Частит ногами по рыхлому снегу, хмурит брови, – у Тоотса поначалу даже и в мыслях нет вступать с ним в разговор. Но юлесооский хозяин находится по причине удачной сделки в хорошем настроении и все же заговаривает.
– Здравствуй, дорогой школьный друг Кийр! – Тоотс придерживает лошадь.
– Здравствуй! Ну, что такое?
– Ничего такого, дорогой школьный друг, я только удивляюсь, что это ты сегодня ничего не спрашиваешь?
– А что именно я должен спрашивать?
– Силы небесные! Тебя же всегда интересует, что я делаю, чем занимаюсь, куда езжу. Как же это сегодня ты идешь мимо и ни о чем не спрашиваешь?
– По мне, – отвечает Кийр, сопя, – можешь хоть в преисподнюю ехать, это меня не касается.
– Как, как? Да остановись же, приятель, я и сам все скажу, раз ты спрашивать не хочешь. Постой на месте, погоди!
– Ну и откуда же ты едешь? – Портной смотрит на Тоотса через плечо. – Из корчмы?
– Нет, зачем же непременно из корчмы. Это у кого же в будний день есть время по таким местам шататься, когда есть дела и поважнее. Ездил – знаешь куда?
– Ну, ну? Разумеется, опять наврешь с три короба.
– Да ну тебя, дурень! Заладил одно – наврешь да наврешь! Когда это было, чтобы я тебе врал!
– Фуй! – Кийр мотает головой.
– Нет, дай мне сказать. Я возвращаюсь из деревни Пуннкюла, отсюда это точнехонько тринадцать верст и еще три четверти – там живет один знаменитый мастер‑портной. Его фамилия Пунн. Мой двоюродный брат по дяде.
– Ну а мне‑то что до этого? По мне, езди, куда хочешь. Но чтобы поймать тебя на вранье, позволь спросить, как это получается, что твоя фамилия Тоотс, а фамилия сына твоего дяди – Пунн? Сыновья братьев – и разные фамилии?
– Ну и что, дурень, – это же от второго замужества.
– Замужества – чьего? Дяди?
Тоотс прищуривает один глаз, мгновенно соображает, после чего, тряхнув головой и махнув рукой, поправляется:
– Да‑да‑да, нет‑нет‑нет! Не дядюшкин сын, а тетушкин! Правда, сын тетушки. Тетушкин сын, тетушкин сын. Не дядюшкин! Вот олух, что ж это я! Тетушкин. Понимаешь, тетушкин сын!
– Ну ладно, мне ясно, что первая твоя ложь погорела, посмотрим, о чем ты дальше врать станешь. Ну, так что там, с этим тетушкиным сыном?
– С этим дядюшкиным – тьфу ты! – с тетушкиным сыном такая история: задумал он вскорости из Пуннкюла в Паунвере перебраться. Он портной – понимаешь? Хороший портной. Первоклассный. И сегодня я отвозил ему весть, дал совет, чтобы он и впрямь переезжал сюда, потому как здесь, около церкви, работы гораздо больше, чем там, в бедной лесной деревушке.
– Ну и что? – Кийр зло смотрит на Тоотса.
– Что?.. Да ничего. Обещал перебраться. Как ты на это смотришь, дорогой школьный друг?
– Гм! А какое это имеет ко мне отношение? Пусть себе перебирается хоть сюда, хоть…
Именно на этом коротеньком слове «хоть» молодой мастер обрывает разговор со своим школьным другом и частит дальше по дороге в Паунвере. Поравнявшись с домом булочника, он накапливает во рту слюну и с удовольствием посылает смачный плевок в направлении окна Длинной Юули.
Тоотс едет домой, распрягает лошадь и сразу же идет на гумно, к Либле.
– Ура, Либле! – восклицает он тихо.
– Ура! – подхватывает звонарь, выщипывая волокна льна из своих рогообразных усов.
– Ура, ура! – повторяет Тоотс, подтверждая свои слова кивком головы. – Завтра же погрузим картошку на сани, а вернемся с возом бревен.
– Вот видите, господин Тоотс, дело и впрямь с места стронулось. Теперь надобно прикинуть, где раздобыть еще сани. Ежели мы на трех лошадях поедем, надобны и трое саней.
– Ну, эта забота – не забота. Главное – знать, откуда мы бревна получим.
– Ну да, оно само собой, – звонарь машет рукой и принимается за работу вновь, но вдруг поднимает свою заросшую физиономию, смотрит в глаза Тоотсу и произносит тихо, однако многозначительно:
– Тээле приходила сюда.
– Так. И что она сказала?
– Спросила, куда вы уехали.
– А ты?
– Ну что я… – Либле пожимает плечами. – Что я мог сказать. За ворота выехал, а куда – поди знай. Так ведь?
– Хм‑хью‑хьюх!
Тоотс идет в дом, чтобы переодеться в рабочую одежду. Взгляд его случайно падает на стол в задней комнате, замечает маленький листок бумаги.
«Приходила. Заката не было дома.
Заря.»
– Ну да, – бормочет Йоозеп, засовывая записку в карман, – и впрямь не было дома, что правда, то правда.
В следующее воскресенье Тоотс отправляется на хутор Рая и в свою очередь не застает Тээле, – оказывается, она пошла навестить госпожу кистершу. Тоотс вскоре уезжает домой, оставив записку:

«Приходил. Зари не было дома.
Закат.»

И начиная с этого дня, как Тээле, так и Тоотс, твердо убеждены, что другая сторона уклоняется от встречи нарочно.

VI

Возле дворовой ограды хутора Юлесоо образовался уже довольно внушительный штабелек добротных прямых бревен. Сам молодой хозяин несколько раз на дню выходит во двор с единственной целью – окинуть взглядом этот штабелек, словно боится, что в промежутке какой‑нибудь прохожий возьмет какое‑нибудь бревно под мышку и унесет. В то же время в Паунвере, в так называемой нижней деревне, распространяется слух, будто юлесооский Тоотс, тот самый Йоозеп Тоотс, тот, который служил в России управляющим, собирается строить дом. И пока еще робко, исподволь, но все же набирает силу еще один слушок: будто бы жена этого самого Йоозепа, прежняя раяская Тээле, ушла от своего мужа. Причиной последнего обстоятельства считают дурной характер Тоотса, его склонность к ссорам, тягу к вину и тому подобное. Он вроде бы даже побил разок свою молодую жену и оттаскал ее за волосы. Что же до бревен, так старший сын мастера‑портного Кийра Йорх под честное слово обещал доказать, что они украдены в каком‑нибудь лесу.
Сам Тоотс обо всем этом пока что и понятия не имеет, однако замечает все же, что в деревне на него поглядывают словно бы с подозрением. Те, кто прежде здоровались с ним, теперь при встрече отворачивают голову в сторону или же опускают глаза, когда же он здоровается первым, отвечают едва заметным кивком и ускоряют шаг.
В один из дней, когда Тоотс и Либле везут по дороге бревна, юлесооский хозяин спрыгивает со своего воза, угощает звонаря куревом и говорит:
– Послушай, Либле, мне сейчас вспомнилась одна вещь. Жители деревни стали меня чуждаться, с чего бы это?
– Как так – чуждаться?
– Ну, словно бы опасаются. Может, старый школьный друг Кийр опять пустил про меня какую‑нибудь сплетню?
– Ну, сплетен в Паунвере вроде как всегда хватало, – отвечает Либле. – А теперь и того больше, вечера долгие, чего еще и делать людям, как убить время, ежели языки не почесать.
– Так‑то оно так, только почему говорят все об одном и том же человеке?
– Про кого это вы, господин Тоотс?
– Про себя самого.
– Ну, будто уж только про вас и говорят – этого никак не скажешь. Бывает и о других тоже, но в последнее‑то время и впрямь вроде как больше всего про вас.
– Вот‑вот, о том я речь и веду! Я сразу понял – тут что‑то нечисто. Вообще‑то мне от этого ни холодно, ни жарко, но узнать все же любопытно. Имей в виду, и мои вечера тоже долгие и скучные. Представь только, Либле, какую игру завела со мною та же Тээле! Думаешь, мне сладко?!
– Нет, ну, дорогой Йоозеп, про это чего и говорить! Как же оно может быть сладко! Я куда как старый и безголовый, но столько‑то еще разумею, что такие дела никак не радуют. Ну да, стало быть – о чем в деревне более всего болтают…
Звонарь пересказывает Тоотсу паунвереские новости, вернее, те истории, которые в Паунвере за новости считают. При этом он искоса посматривает на молодого хозяина, примечая, как на того действуют его слова.
– Только болтовню‑то эту не стоит принимать близко к сердцу, – успокаивает он время от времени Тоотса.
Йоозеп слушает молча, иной раз даже и охает, но когда Либле доходит до воровства бревен, не в силах сдержать смеха.
– И только подумайте, – склоняет звонарь голову набок, – есть такие, которые вроде как верят. Прошлым воскресеньем зашел я в корчму, ну, так… пропустить чарку другую. А Ух‑Петух‑Который‑Моложе цоп меня за рукав, оттащил в сторонку и спрашивает вроде как всерьез: «Из чьего леса вы бревна‑то таскаете? Говори смело, я ведь раззванивать не стану».
– Ну а ты что?
– Ну что я – у меня уже вроде как сверчок в голове стрекотал. Вот я и говорю: «Откуда придется, то тут, то там берем». И еще: «Всё из одного да из одного леса вроде как не годится, того и гляди пронюхают да следить начнут».
– А что Ух‑Петух?
– А Ух‑Петух говорит мне: «рисковые вы парни. Чертовски рисковые!» И еще: «Есть все же и в наших краях мужики, что надо». А потом еще сверх всего и добрый совет дал: «Но купить‑то вам, шельмецам, тоже надобно, штук двадцать. Не то, ежели вы все украдете, можете и погореть».
– Хм‑хью‑хьюх, пых‑пых‑пых! – смеется Тоотс.
Но это уже не тот его прежний смех, веселый и беззаботный, когда и сердце тоже смеялось. Сегодняшний смех быстро обрывается, словно бы застывает на зимнем морозе, лицо молодого хозяина вновь становится озабоченным.
Тээле, Тээле! Выходит, напрасно Тоотс закрывал рукавицей глаза своей молодой жене, когда они выезжали из ворот хутора Рая? Для того, чтобы Тээле никогда не смогла найти дорогу назад в родительский дом, чтобы до самой смерти оставалась там, куда отвозил ее свадебный поезд; но вот прошло совсем немного времени, и все получилось совсем наоборот: его молодая жена не находит больше дорогу в мужний дом.
А этот предсвадебный вечер, когда она, узнав от Пеэтера Лесты, что Арно Тали опять появился на горизонте, уединилась вдруг в задней комнате и сидела там, пригорюнившись, возле стола! В конце концов, не единственная ли причина всех этих, и прежних и теперешних, капризов – Арно Тали? А как она целое лето водила за нос Кийра!
Но если оглянуться назад, на школьные годы – Тээле заставляла мучиться и самого Тали… из‑за Яана Имелика. Как бы то ни было, похоже, что сердце его теперешней жены гложет какой‑то неведомый червь, и это вынуждает ее в свою очередь изводить окружающих. Тээле никогда не дарила надолго своей благосклонности тому, в ком сама находила расположение, а тем более – больше чем расположение. Всегда‑то у нее оказывались какие‑то дела с кем‑нибудь третьим, кто как раз наоборот – и не добивался ее вовсе.
И долго ли теперь будут продолжаться такие взаимоотношения между ним, Тоотсом, и его женою? Неужели лишь затем и была сыграна свадьба, чтобы вся паунвереская пыль «опять» крутилась вокруг него? Или Тээле нравилось, чтобы именно о ней самой, только о ней, о раяской хозяйской дочери шли в Паунвере разговоры? Если она теперь хочет показать свое упрямство перед всей большой деревней, тогда, конечно же, игра Зари и Заката затянется надолго. И разве не было бы в таком случае все же самым разумным подчиниться верховодству Тээле? Но если все‑таки она ушла только потому, что на хуторе Юлесоо нет для нее места – что тогда? А вот что: он, так сказать, отдаст себя на произвол жены, а жена все равно останется в Рая – до тех пор, пока на хуторе Юлесоо не будет готов новый дом. И при всем при том яснее ясного: Тээле никогда не подарит надолго своей благосклонности тому, кого получит в полное свое распоряжение…
– Чего ж это вы так опечалились, Йоозеп? – Либле вопросительно смотрит в лицо Тоотса. – Никак я опять по своей дурости дал маху, вывалил перед вами весь этот сор. Так ведь? Но что поделаешь, ежели язык без костей.
– Не беда. Это даже и к лучшему, буду хоть примерно знать, что обо мне болтают.
– Нет, ну… – звонарь хочет что‑то возразить, но бросает взгляд через плечо на свои сани и осекается. Одно из двух: либо с его возом творится неладное, либо позади появилось что‑то интересное, Либле останавливается и оборачивается назад всем туловищем.
– Ежели мой один глаз не врет, – говорит он затем, – мужики, вон те, что следом за нами тащатся, не из наших краев.
– Что ты сказал? – Тоотс оглядывается.
– Те мужики, – показывает Либле рукой, – вроде, как и впрямь не из Паунвере.
– Кто бы это мог быть? – Тоотс тоже останавливается.
Но чужаки еще слишком далеко, поди узнай, кто они. Нагруженные бревнами возы двигаются вперед медленно, небось, путники все равно их догонят. Спустя несколько минут хозяин Юлесоо вновь смотрит назад, вглядывается пристальнее и усмехается:
– Останови лошадей! – кричит он Либле. – Подождем этих двоих. Покурим.
– Что так? Вы знаете их?
– Хм‑хью‑хьюх!
– Кто ж это?
– Подождем, подождем, небось, сам увидишь.
Звонарь нетерпеливо переминается с ноги на ногу, моргает своим маленьким глазом и шевелит усами.
– Хе‑е, – восклицает он, наконец, – это ж наши свадебные гости! Тот, в синем пальто – Лутс, а второй… Ну, черт возьми, как же его звали‑то? Ну да, торговец Носов или как его там.
– Киппель, Киппель, – поправляет его Йоозеп. – Носов давно умер, он уже не может приехать в Паунвере.
– Да, ваша правда, Киппель, – кивает головой Либле, мгновение что‑то соображает, затем бормочет: – А с чего это они снова сюда пожаловали? Свадьба позади, у кого ж есть теперь время снова возиться с ними… в разгар работы?
– Хм‑хьюх, – улыбается Тоотс, – чего там, тоже к работе приставим. Велим возить бревна, камни… пускай поворочают, пускай испытают свою кость. Поди знай, может, они тоже задумали выучиться на управляющих, как Хейнрих Георг Аадниель прошлым летом.
Горожане тем временем подходят ближе и в свою очередь пристально вглядываются в возчиков бревен.
– Ог‑го‑о! – восклицает Киппель, ускоряя шаг. – Это же господин опман собственной персоной! Здрасьте и – Бог в помощь! Ну, это не иначе как божье провидение, что я свою бутылку «Сараджева» не позабыл!
С этими словами он сует свои «три звездочки» под нос юлесооскому молодому хозяину и с пристрастием наблюдает, какое это произведет впечатление. На сей раз на плечах торговца вполне приличное пальто с бархатным воротником, на ногах – новые «бахилы», на голове – шапка с блестящим козырьком, лицо предпринимателя чисто выбрито, лишь на подбородке сохранена та самая, знакомая нам еще по рождеству «пятикопеечная кисточка». Настроение у него отличное и дух, как всегда, предприимчив.
– Так, – произносит он, – а теперь, господин опман, еше второй глоток для ровного счета и дайте своему помощнику тоже немного отхлебнуть.
Наконец Лутс в своем долгополом синем пальто (а может, долгополое синее пальто на своем Лутсе) тоже нагоняет возчиков бревен.
– Здравствуй, школьный друг Тоотс! Ты, как я вижу, задумал дом строить?
– Здравствуй, школьный друг Лутс! Да, есть такое решение и желание.
– Надеюсь, ты не двухэтажный строишь? – вновь принимается Лутс дудеть в свою старую изрядно затасканную дудку. – Вообще‑то двухэтажные дома очень хороши и практичны, но знаешь ли… слышимость в них полная. Нет покоя.
– Хо! – Йоозеп смеется. – Мне бы хоть одноэтажный поднять!
– Благословение Господу! – Лутс облегченно вздыхает. – Не выношу многоэтажных домов. Будь у меня возможность, я бы снял с них все вторые этажи, словно крышки, и положил рядком друг подле друга – так, примерно, поступает кошка с загрызенными мышами. Ну а теперь давайте‑ка двигаться дальше, поговорим по дороге. Ах да, Тали и Леста передают привет – тебе, Йоозеп, и всем жителям Паунвере. От Пеэтера Лесты кроме того есть еще и письмо.
Тоотс вскрывает конверт. Онемевшие от холода пальцы находят в нем исписанный листок и две‑три цветные бумажки.
– Да, Пеэтер Леста – человек слова! – восклицает Тоотс радостно. И помахав банкнотами, обращается к Либле: – Кристьян, деньги идут!
– Вот и славно, вот и славно! – кивает звонарь. – И впрямь – человек слова.
Пробежав глазами письмо хозяин Юлесоо вновь радостно восклицает:
– Видали, видали! Еще и в долг обещает дать, ежели меня очень уж припрет. Вот это человек! Вот это школьный друг! Молодец, Пеэтер Леста!
– Да, вообще‑то у него большого изъяна нет, – подтверждает Киппель, – разве что иной раз чересчур остер на язык.
– Так‑то оно так, – возражает Тоотс, – но не забывайте, господин Киппель, что Леста – писатель. У писателя должен быть острый язык.
– Пусть себе будет, какой есть, – ворчит делец, – спор заводить из‑за этого не стоит.
Как видно, у Киппеля имеются свои основания для недовольства Лестой.

VII

Таким образом, этот «караван» добирается до поворота к хутору Юлесоо, тут предприниматель вдруг останавливается.
– Ну, господа, – говорит он, – придержите немного лошадей! Выпьем по глотку на прощанье.
– На прощанье?! – удивляется Тоотс. – Кто это собирается прощаться?
– Ну… мы с господином Лутсом отправимся дальше, в сторону Паунвере.
– Вот те на! – Тоотс останавливает лошадь. – Куда же вы путь держите? Я был уверен, что вы в Юлесоо идете.
– Небось, зайдем и в Юлесоо, но как‑нибудь в другой раз.
– Странное дело, – мотает головой юлесооский хозяин. – Ежели это не особенно большой секрет, скажите хотя бы, куда вы идете? Черт подери, я никогда не был таким любопытным, как сегодня. Куда ты идешь, Лутс? Да еще так торопишься?
– Я… – тычет Лутс в пространство большим пальцем руки, – пойду ненадолго туда… туда, дальше.
– Гм, назад ты, само собой разумеется, не пойдешь.
Возникает короткая пауза. Тоотс с улыбкой чешет у себя в затылке. Либле сворачивает цигарку и словно бы, между прочим, подходит поближе. В низине, за болотом, в ослепительных лучах заходящего солнца, будто в огне, пылают окна паунвереских домов.
– Хорошо же, – вновь заговаривает Тоотс, – идите себе, куда вам надо, но прежде вы все же могли бы зайти в Юлесоо. Пообедаем вместе, подкрепимся, успеете еще и дальше пойти. Вечер длинный.
– Не знаю, – предприниматель пожимает плечами. – Господин Лутс, может быть, и мог бы к вам завернуть, ему не так далеко до места, как мне.
– Как? Разве вы не одной дорогой пойдете?
– Одной дорогой мы пойдем только до Паунвере.
– Ну и дела, чем дальше, тем заковыристее! – Хозяин Юлесоо обменивается со звонарем многозначительным взглядом. Затем говорит горожанам: – Нет, дорогие друзья, не заставляйте себя долго просить, порадуйте меня, зайдите в Юлесоо хотя бы на четверть часика. – И про себя добавляет: «Может, тогда все же нападу на след вашего секрета». Киппель и Лутс в свою очередь обмениваются взглядами – но уже вопросительными.
– Пошли! – произносит, наконец, Лутс.
– Но… – предприниматель пощипывает свою похожую на кисточку бородку, – но только на четверть часика, как сказал господин опман.
– Это уже мужской разговор! – восклицает Тоотс, и обоз вновь трогается.
По дороге Тоотс касается рукава отливающего рачьей синевой пальто Лутса и тихонько спрашивает:
– Скажите все же, мой друг, куда вы с Киппелем направляетесь?
– Лично я пойду на хутор Рая. Ты что, позабыл – Лийде, твоя свояченица, приглашала меня погостить? Теперь я об этом приглашении вспомнил и… Надеюсь, смогу там два‑три дня спокойно поработать. Я как раз пишу вторую часть повести «Весна».
– Ах та‑ак! – растягивая слова, произносит юлесооский хозяин. – Что же ты сразу не сказал?
– Это должно оставаться в тайне. Таково желание господина Киппеля. Пока он сам не заговорит об этом, я тоже обязан молчать.
– В таком случае, куда же он сам направляется?
– Этого я вроде бы не имею права сказать.
– Не валяй дурака! Говори скорее!
Но Лутс все же считает своим долгом еще немного повалять дурака, показать, что он человек чести, – мол, погляди, Тоотс, как тяжело мне открывать чужую тайну. Но именно в тот момент, когда устои его, Лутса, чести начинают шататься, то есть, когда ему и самому уже не терпится удивить школьного друга, время для этого уже упущено. Господин Киппель внезапно обращается к Тоотсу и начинает ему объяснять модные новшества строительного искусства. Это объяснение продолжается до самых ворот хутора Юлесоо. Продолжается даже и во дворе. Но тут Йоозеп Тоотс замечает вдруг нечто такое, что мгновенно заставляет его позабыть как свое любопытство, так и новшества строительного искусства: во дворе, возле ворот гумна стоит его свадебная лошадь и те самые расписанные цветами сани, в которых он вез Тээле. Сомнений быть не могло: в Юлесоо приехал кто‑то с хутора Рая.
Йоозеп уже срывается с места, чтобы бежать в дом, но делает по направлению к крыльцу лишь три‑четыре неуверенных шага и останавливается. «Время терпит, – бормочет он себе под нос, – незачем врываться в дом сломя голову!» Затем, обращаясь к Либле, произносит почти спокойно: – А теперь подъезжай аккуратненько к штабелю, чтобы сегодняшние бревна снова в снег как попало не вывалить.
– Хо! – Либле берет под уздцы первую лошадь, – промашка не каждый день бывает.
В этот момент дверь дома распахивается, и на пороге появляется юлесооский батрак Михкель, в руках у него плетеная дорожная корзина.
Из‑за его спины выглядывает молодая, по‑зимнему одетая женщина, увидев посторонних, она на мгновение исчезает, затем вновь появляется в поле зрения и твердым шагом идет во двор.
Киппель задирает вверх свою бородку‑кисточку, внимательно смотрит на женщину, наконец сдергивает со своей головы шапку, щелкает каблуками «бахил», кланяется и учтиво произносит:
– Добрый вечер, госпожа Тоотс!
– Добрый вечер, добрый вечер! – с удивлением отвечает молодая женщина. – Господин Киппель… если не ошибаюсь?
– Точно, он, – подтверждает предприниматель и вновь отвешивает поклон. – Собственной персоной.
– Но откуда, но как вы тут очутились? – Тээле подходит ближе и протягивает Киппелю руку. – Ах, – восклицает она испуганно, – господин Лутс тоже здесь! Здравствуйте! Подумать только! Как вы…
– … опять тут оказались? – подхватывает Лутс.
– Нет, нет! Это было сказано вовсе не в смысле «опять»! Очень приятно увидеть старых знакомых! Такой сюрприз! Будьте…
Тээле делает жест, как бы приглашая гостей в дом, но – закусывает губу и смотрит на сани, куда Михкель тем временем уже поставил дорожную корзину. Воцаряется недолгое, но неловкое молчание. В наступающих сумерках видно, как щеки Тээле темнеют.
– Надеюсь, вы никуда не уезжаете, госпожа Тоотс? – спрашивает Лутс тихо и почему‑то с некоторой грустью.
– Нет… нет… Только хотела поехать в Рая.
– В Рая?! Ну в таком случае…
Лутс умолкает и вопросительно смотрит на предпринимателя.
– Что вы хотели сказать, друг мой? – спрашивает Тээле.
– Хотел сказать, что… что в таком случае нам по пути.
– О‑о, стало быть, вы тоже направляетесь в Рая?! Это же замечательно! Да, Лийде говорила мне, что пригласила вас погостить, но она была уверена, что вы не приедете. Так, так. Тогда, конечно, нам по пути. А вы, господин Киппель?
– Наши пути расходятся, госпожа Тоотс, – отвечает предприниматель и делает жест, долженствующий означать, что да, ничего не попишешь, расходятся, что было бы весьма приятно, если бы они не расходились, но…
– Стало быть, вы остаетесь в Юлесоо?
– Не совсем так, госпожа Тоотс! Мы с Лутсом оказались в Юлесоо совершенно случайно. Моя дорога на добрую версту длиннее.
– Так, так. В таком случае, если вы желаете, господин Лутс, мы можем отправиться в путь хоть сейчас.
– С радостью! Только позвольте мне пожелать своему другу Йоозепу доброй ночи.
С этими словами Лутс бежит к штабелю бревен, где все еще продолжают работать Тоотс и Либле.
– Доброй ночи, друг Тоотс!
– Да, да, доброй… – отвечает хозяин в растерянности. – Куда это ты спешишь?
– На хутор Рая. Твоя жена как раз туда едет, подвезет меня.
– Ну что же, так и быть, поезжай… Нет, послушай! Погоди! Тут такое дело… А впрочем, ты в Рая, небось, кое о чем услышишь. Надеюсь, ты не забудешь обо мне? Придешь проведать? Погоди, постой – ты же голодный!
– Не беспокойся, дорогой Йоозеп! – кричит Лутс, уже уходя, жмет руку Киппелю, подмигивает ему и спешит к саням, где его уже ждет Тээле.
И сразу же расписанные цветами сани стремительно выезжают из ворот хутора Юлесоо, никто из седоков даже не обернулся.
– Пошла‑поехала, – бормочет Тоотс возле штабеля бревен. – А мне хоть бы слово! Хоть бы единое слово! Ну, хорошо! – И, обращаясь к Киппелю: – Проходите в дом, господин Киппель. Мы тоже сейчас придем, только вот закончим работу.
– Нет, – возражает делец, – сначала все же сбросим бревна с воза, а потому уж и пойдем все вместе.
Вскоре работа и впрямь заканчивается, Либле и Михкель начинают распрягать лошадей. Тоотс бросает последний взгляд на заметно выросший штабель бревен, затем идет вместе с гостем в дом.
Едва успевает Тоотс стащить с себя тулуп и валенки, как мать подает ему знак с порога задней комнаты: пусть он ненадолго туда зайдет.
– В чем дело? – спрашивает Йоозеп нетерпеливо.
– Приходила Тээле.
– Приходила, и ладно.
– Упаковала все свое белье и вещи и увезла.
– Ну и пусть увозит.
– Святые силы, неужто тебе все равно?!
– А что я должен делать?
– Неужто она уже и не думает вернуться?!
Сын пожимает плечами: откуда мне знать.
– Знаешь, Йоозеп, – продолжает мать, – я‑то думаю, она и впрямь назад не вернется. Знаешь…
– Ну, ну?
– Сказала, что завтра приедет за пианино.
– Хм‑хью‑хью, – бормочет Тоотс в хмуром раздумье.
В постели начинает ворочаться старик‑отец, кашляет, поднимает голову и, опершись щекой о ладонь, спрашивает:
– Кто это кашляет в передней комнате? Опять какой‑нибудь новый батрак, что ли?
– Нет. Знакомый один.
За обедом разговор мужчин не клеится. Либле знает то, что он знает, Михкель вообще из молчунов, даже и предприниматель Киппель, чувствуя, что все прочие в подавленном настроении, не находит для разговора подходящей темы. Пожалуй, в Юлесоо никогда еще не бывало так тихо за обеденным столом – чтобы каждый сидел сам по себе. А какое веселье, какая кутерьма царили в этом же помещении недавно, всего лишь несколько недель тому назад, во время свадьбы Тоотса! Никак не хочется верить, что это та же самая комната юлесооского хуторского дома. Но ничего не поделаешь, приходится верить, ибо тогда был день праздника, теперь же наступили будни… будни жизни. Лишь после того, как Либле ушел домой, а батрак куда‑то исчез, хозяину Юлесоо вспоминается тот, недавний разговор с Лутсом.
– Послушайте, господин Киппель, – Тоотс предлагает предпринимателю папиросу и улыбается, – ответьте‑ка мне теперь, как на духу, куда это вы собираетесь пойти? К кому направился Лутс, я знаю, но цель вашего приезда для меня пока что – за семью печатями. Черт побери, мы с вами старые добрые друзья, неужто вы мне нисколько не доверяете?
– Нет, отчего же, – предприниматель отвергает папиросу и извлекает из кармана коробку с сигарами, – друзья мы с вами, всеконечно, старые и добрые… Не желаете ли сигару, господин опман? Лично я никогда не питал пристрастия к папиросам… Ну, так вот, дело в том, что… но это должно остаться строго между нами…
– Всеконечно – никто кроме нас двоих ничего не узнает! – восклицает Тоотс. – Можете говорить смело.
– Видите ли, господин опман, неподалеку отсюда есть одна деревня… Сюргавере.
– Есть. Но нельзя сказать, чтобы так уж неподалеку. До нее будет верст этак шесть.
– Заметано! И в этой деревне есть хутор… Хутор Пюртсли. Слышали?
– А как же. Есть. Хозяйка его – вдовушка, она даже приходится моей жене родственницей.
Тоотс несколько мгновений задумчиво смотрит перед собой, покусывая ноготь большого пальца, и наконец восклицает:
– Ясно! Ясно, господин Киппель! Всё ясно! Можете не продолжать. – И немного тише: – Хм‑хью‑хьюх, ничего не скажешь, вдовушка – кровь с молоком. Помню, тогда, на моей свадьбе…
Но именно теперь язык городского господина развязывается, Киппель удобно откидывается на спинку стула, вытягивает свои ноги в бахилах, с наслаждением попыхивает сигарой и начинает пространно разглагольствовать о своих видах на будущее.
Вообще‑то на жизнь обижаться торговцу было бы грешно и так далее. Однако если торговля не имеет прочного обеспечения и значительного оборотного капитала, то доходы от нее носят случайный характер, а, главное, от такой деятельности не остается никаких следов. Правда, и от старого Носова сейчас уже не осталось ничего видимого глазом (как известно, его непутевые сыновья промотали все полученное от него наследство), но об этом человеке, по крайней мере, до сего дня идет молва по всей Прибалтике. Ну да, потому‑то он, Киппель, и принял решение взяться за какое‑нибудь такое… так сказать, предприятие, которое через известное время показало бы – и впрямь совершено кое‑что и силы потрачены не зря. Всеконечно, он, Киппель, далеко не первосортный земледелец, но ведь, чтобы работать на хуторе, вовсе не обязательно быть чудодеем и волшебником. Небось, привыкнет. Небось, придет сюда, в Юлесоо, и попросит у господина опмана совета, если иной раз подкачает собственная смекалка.
– Само собой! – соглашается Тоотс. – Все это – дело наживное. Да и много ли нужно знаний по полеводству. Кроме того, и на хуторе Пюртсли, всеконечно, есть опытные люди. Поначалу дела могут идти по инерции. Но имейте в виду, господин Киппель – как сложится семейная жизнь, это уже вопрос особый. Имейте в виду – это очень важно!
– С этим‑то я справлюсь, – кивает предприниматель головой. – Эти брюки (он шлепает себя по ляжке) останутся на тех же ногах, где и сейчас.
– Может оно и так, но как бы сперва не хлебнуть порядком воя и зубовного скрежета. Таких историй на белом свете видано‑перевидано, и еще немало будет увидено. Не подумайте, будто мне хочется накликать на вас беду – я желаю вам всего наилучшего – я только хотел между прочим заметить, что… что жизнь штука довольно странная.
– Не бойтесь, господин Тоотс. Еще старый Носов говорил, что с женщинами надо обращаться, как с норовистыми лошадьми: в руке – кнут, во рту – трубка, вожжи – натянуты!
Примерно в таком духе течет беседа в передней комнате хутора Юлесоо еще некоторое время, затем горожанин, грохоча стулом, поднимается из‑за стола и протягивает хозяину руку.
– Надо идти, надо идти. Лутс уже давно на месте, а я все еще тут рассиживаю. А ведь собирался зайти только на четверть часика. Вот видите!
Но хозяин решительно не советует пускаться в дорогу так поздно. Пусть‑ка останется Киппель на ночь в Юлесоо, отдохнет, места хватит, а в путь отправится поутру, и пусть не боится, никуда «она» за ночь не денется.
В конце концов, будущий земледелец дает себя уговорить и ложится спать. Лишь на следующее утро отправляется он по заснеженной дороге через Паунвере в деревню Сюргавере.

VIII

А Лутс, действительно, уже прибыл «на место». Входит в залу хутора Рая, осматривается, втягивает голову в плечи.
– Чему вы удивляетесь, друг мой? – спрашивает Тээле.
– Скажите, госпожа Тоотс, неужели это та самая комната, где мы недавно праздновали свадьбу?
– Ну да, та самая.
– Как тихо! Здесь божественный покой.
– А вы что думали? Что свадьба все еще продолжается?
– Нет, я так не думал. Удивительно, что на свете вообще есть такие тихие помещения.
– Ну‑ну, неужели вы нигде не находили покоя?
– Нигде. У меня еще и сейчас шумит в ушах от безобразий городской квартиры. К несчастью, моя теперешняя комната расположена точнехонько возле кухни, вечное звяканье посудой, грохот конфорок, журчание воды – все это довело меня до отчаяния. Вот я и решился приехать к вам погостить в надежде, что обрету тут на несколько дней покой. Но если мое присутствие причиняет вам беспокойство, я исчезну отсюда хоть сию минуту.
– Не говорите так, мой друг! Какое может быть беспокойство. Снимите пальто, погрейтесь возле печки, а я пока позову Алийде и приготовлю чай.
С этими словами госпожа Тоотс направляется в другую комнату и уже с порога зовет: – Лийде, иди сюда, к нам приехал гость!
Гость снимает свое «синее», вешает на вешалку, растирает руки, опять прислушивается и бормочет себе под нос:
– Действительно, тишина! Что за беда тут работать! Здесь бери перо в руки и…
На пороге появляется младшая дочь хозяина хутора Рая, немного растерянная, немного застеснявшаяся, но гораздо привлекательнее, чем казалось в дни рождества.
Здороваются. Затем гость говорит:
– Видите ли, Алийде, никогда не следует необдуманно приглашать к себе гостей, среди людей встречаются такие бессовестные, что и впрямь приезжают. Вроде меня – только заикнулись, и вот он я – уже здесь. Теперь вы, естественно, в затруднении и ломаете голову, что с таким человеком делать. Но в утешение вам, барышня Алийде, могу сказать: пусть меня поберут овсяной черт и ржаной волк, если я доставлю вам беспокойство! 
– Вы всё о том же! – восклицает Тээле, возвращаясь. – Беспокойство да беспокойство! Неужели у вас нет разговора поинтереснее?
В ту же самую залу приносят ужин и кипящий самовар. Лутс сидит за столом в состоянии полного блаженства и смотрит на своих молодых собеседниц, словно ребенок на рождественскую свечку.
– Ах, напрочь забыла, – вскакивает внезапно старшая сестра из‑за стола, – у нас ведь еще с рождества осталось немного этого… под закуску. – И, ставя на стол бутылку, добавляет: – Мы в Рая к таким вещам относимся совершенно равнодушно, может спокойно ждать хоть целый год.
– Так ведь и я не особенно… – начинает гость что‑то говорить, но, окинув принесенную бутылку взглядом знатока, осекается.
Застольная беседа становится несколько оживленнее. Вспоминают о недавней свадьбе Тоотса и Тээле, о свадебных гостях, разговаривают о том, о сем.
– А что поделывает теперь Арно Тали? – спрашивает Тээле словно бы между прочим.
– Тали работает, как одержимый. То же самое можно сказать и о молодом писателе Пеэтере Лесте. Боюсь, как бы они не перетрудились. С ними жил еще некий господин Киппель, торговец – ах да, вы же знакомы с ним! – ну так вот, теперь они его выпроводили, так что вся квартира в их распоряжении. Теперь‑то они, наконец, покажут, на что способны. А я полагаю, что они способны очень на многое.
– Выходит, у бедняжки Тали нет времени даже и на любовные похождения?
– Этого я не знаю.
– У него же была какая‑то Вирве?
– Может быть. Всё может быть.
Воцаряется недолгое молчание. Заметно, что Тээле собирается задать еще какой‑то вопрос.
– Хорошо же, – произносит она, наконец, – давайте поговорим откровенно. Теперь мы все уже взрослые и… Некоторые из нас даже семейные люди… Зачем же нам играть в жмурки. Не правда ли, господин Лутс?
– Да, да.
– Видите ли, вы написали первую часть «Весны», и главный герой там не кто иной, как тот самый Арно Тали, о котором мы сейчас говорили…
– Вы тоже, Тээле… госпожа Тоотс.
– Да, но оставим пока что Тээле в стороне. Главный персонаж все же Арно Тали. Судя по вашей повести, вы его характер школьных лет знали так хорошо, что лучше некуда. Будьте добры, скажите, знаете ли вы, какой у него характер теперь?
– Гм…
– Будьте откровенны, господин Лутс. Мы тут среди своих и кроме нас никто ничего не узнает. Да и чего узнавать‑то, мы же не осуждаем жизнь и поступки Арно, мы лишь говорим о его характере.
– Пеэтер Леста мне кое‑что о нем рассказывал, но – ничего такого, что могло бы раскрыть характер. Знаю, что Арно Тали внезапно бросил всё, как есть, и уехал за границу, отсутствовал несколько месяцев… Но чем он там конкретно занимался, в какой роли фигурировал – не знаю. Судя по его собственным – во время вашей свадьбы – рассказам, он лишь путешествовал, наблюдал мир и жизнь. Сейчас он в Тарту, работает, как одержимый.
– Но почему он так внезапно уехал?
– Н‑не… знаю.
Тээле пытливо заглядывает Лутсу в глаза, немного думает, затем подпирает голову рукой и произносит:
– Видите ли, дорогой друг, я тоже не знаю. Это и есть самый непонятный момент в жизни Тали. Если бы это когда‑нибудь удалось выяснить, наверняка прояснились бы и некоторые черты его теперешнего характера. Хорошо, допустим, он уехал из‑за некой девушки… Но опять же возникает вопрос: убегала ли эта девушка от него или же он сам убегал от девушки?
– Н‑не… знаю. Во всяком случае, из его рассказов явствует – он путешествовал один.
– Один? Аг‑га!
Несколько мгновений Тээле молчит, затем произносит, беспомощно махнув рукой:
– Но и это тоже ни о чем не говорит. Все то же самое: он либо следовал за кем‑то, либо старался скрыть собственные следы. Да‑а, да‑а. Во всяком случае, теперь он уже обрел равновесие – работает, как одержимый. Но… Но опять‑таки: может быть, в работе он лишь ищет забвения? Да‑а, да‑а.
– С чего это, Тээле, ты до всего этого так докапываешься? – спрашивает Алийде.
– Ах, ни с чего… просто так. Ведь надо же о чем‑нибудь разговаривать.
– Лучше скажите, господин Лутс, – продолжает Алийде, – как продвигается работа над второй частью вашей повести «Весна»? Много вы уже написали?
– Да нет! – вздыхает Лутс. – Только начало. Какая же может быть работа среди городского шума и гама!
– Но теперь вы можете писать здесь – у нас тихо.
– Именно к этому я и стремлюсь. Что за беда тут работать! Тут я, так сказать, в своей среде, к тому же и часть персонажей у меня будет каждый день перед глазами.
– Только не делайте из меня больше такого голубочка, как в первой части, – смеется Тээле. – Там я такая паинька, читать одно удовольствие. Где это видано, чтобы кто‑нибудь из людей был только хороший.
– Я… – хочет Лутс что‑то ответить и тут же осекается, как бы успевает схватить слово за хвост.
– Что вы собирались сказать? – спрашивает Тээле.
– Так ведь без так называемой интриги не получится и рассказа. Если нет другого пути, я должен буду хотя бы присочинить вам какую‑нибудь колючку.
– Оо, дорогой господин Лутс, мне не нужно присочинять колючки, у меня их и без того предостаточно и некоторые очень даже острые.
– В этом ты права, Тээле, – подтверждает младшая сестра, – некоторые очень острые.
– Как у всякого человека, – примирительно произносит Лутс, являя пример житейской мудрости. Затем, сложив губы трубочкой, повторяет еще раз: – Как у всякого человека.
– То же самое и с некоторыми другими вашими типами, – оживляется Тээле, – взять, к примеру, Йоозепа Тоотса. Вы описываете лишь его выходки и шалости, а внутреннего мира не показываете. Ну а если я вам скажу, что и у него тоже есть этот, так называемый, внутренний мир? Способность быть внимательным… Упорство. Что вы на это ответите, господин Лутс?
– Гм, отчего бы и не быть… как у всякого человека.
– Но почему вы не раскрываете этого в повести? Ведь Тоотс тоже страдает, борется с собою и так далее.
– Учту на будущее. Когда я писал первую часть повести, все эти качества Тоотса были еще настолько неразвиты, что… в глаза бросались только его деяния. Арно Тали…
– Да, да, что же до Арно Тали, так тут было видно с самого начала, что у него более глубокая духовная жизнь – что правда, то правда!
В раяской гостиной или в «большой комнате», как называют ее сами обитатели хутора, на некоторое время вновь воцаряется молчание. И вновь Тээле сидит, подперев щеку рукой.
– Жаль, что я в ваше время не ходила в школу, – произносит Алийде, – может, и обо мне тоже было бы теперь написано в книге. Интересно было бы увидеть себя – словно в зеркале.
– Зачем же об этом жалеть, – утешает девушку гость. – Книги пишутся не только о школьных годах. Можно писать и о последующей жизни, и о людях, которых встречаешь, когда уже школьное время позади. Почему бы когда‑нибудь не вспомнить, к примеру, хотя бы и о сегодняшнем вечере.
– Так вы и обо мне тоже напишете?
– Не исключено.
– Господи! Может, вставите в книгу и те слова, которые я тут сегодня говорила?
– Хватит, хватит, Алийде! – ворчит Тээле, очнувшись от своих мыслей. – Теперь самое время дать гостю возможность отдохнуть. Господин Лутс проделал большой путь пешком, замерз, хочет покоя. Устроим ему постель в соседней комнате, там тепло и всегда тихо – пусть отдохнет от городского шума и гвалта. Человек раз в жизни отыскал тихое пристанище, а мы так и норовим замучить его своими разговорами. Это не дело!
– Неважно, неважно, – произносит Лутс. – Не беспокойтесь обо мне, лучше скажите, Тээле, как вы сами‑то до дому доберетесь?
– Я… и не поеду сегодня домой.
– Сегодня! – восклицает сестра. – Ты ведь все время тут живешь.
– Как? – удивляется гость. – Не далее, как нынче вечером, всего лишь несколько часов назад, я видел вашу сестру в Юлесоо.
– Туда она только наведывается, и довольно редко.
– Простите, – Лутс трясет своей лысой головой, – я ровным счетом ничего не понимаю.
– А что тут понимать, – спокойно улыбается Тээле, – на хуторе Юлесоо мне жить негде. Вы же видели юлесооский жилой дом – ну скажите, куда бы вы меня там поместили? Передняя комната – для прислуги и батрака, в задней комнате – и ночью, и днем лежит старый больной человек.
– Так‑то оно так, но…
– Что «но»?
Собственно говоря, Лутсу нечего возразить против четкого довода Тээле, однако за этим доводом смутно просматривается и нечто иное. Чувствуя на себе пытливый взгляд Тээле, писатель закуривает папиросу, почесывает нос и сопит почти так же громко, как портной Хейнрих Георг Аадниель Кийр. По всему видно, что Лутс знает, знает что‑то, старый воробей, но прикидывает, в каких бы выражениях это свое знание высказать. Хитрый. Осторожный.
– Что – «но»? Что – «но»? – повторяет Тээле. – Гозорите, не бойтесь.
– Ну да, ну, – начинает Лутс, на манер Либле, от рождества христова, – Тоотс сегодня возил бревна. Само собой понятно, его с самого утра не было дома. Хорошо же, вот он вернулся домой и…
– Ну, ну? Какое это имеет к нашему вопросу отношение?
– Вернулся к вечеру домой и, как я сам видел, даже и в дом не вошел. Начал скатывать с возов бревна. И вот появляетесь вы, такая не частая в Юлесоо гостья, выходите из дома, даже не смотрите в его, Тоотса, сторону и уезжаете, так сказать… не взглянув в глаза и не пожав руки.
– Фуй, какие нежности! Я думала, вы после такого длинного вступления Бог весть какое откровение выложите. Ха‑ха‑ха! «Не взглянув в глаза и не пожав руки»! Забавный вы человек, дорогой школьный друг! Алийде, пойдем, приготовим господину Лутсу постель!
После этих слов Тээле поспешно уходит в смежную комнату, повторив еще и на пороге: – «Не взглянув в глаза и не пожав руки!» – ха‑ха‑ха!
Алийде сразу же подходит к Лутсу и выразительно шепчет:
– Они в ссоре.
– В ссоре? – Лутс пугается.
– В ссоре, в ссоре. Постарайтесь их помирить. Только ради Бога не проговоритесь, что я вам об этом сказала.
И прежде чем ошарашенный всем происшедшим Лутс успевает ответить, младшая сестра также исчезает. Лысый писатель подносит мизинец своей правой руки к носу и едва слышно бормочет:
– Хм‑хью‑хьюх… Я сразу понял, что…

IX

Хорошо же. Оставим Лутса там, где он есть, пусть вкушает покой и работает, если это его намерение – работать! – не было всего лишь рисовкой. Пройдемся теперь от хутора Рая назад, в направлении деревни Киусна, завернем к семейству Кийров, поглядим, что поделывают старые и молодые его представители, а также как поживают Помощник Начальника Станции, Клодвиг и Ух‑Петух‑Который‑Моложе.
Хейнрих Георг Аадниель Кийр успел уже несколько раз «рвануть» в гости к сестрам, само собою разумеется, он больше и не думает плеваться, когда проходит мимо места их обитания. Теперь он все чаще находит повод для посещения лавки, подолгу отсутствует но, вернувшись домой, приносит лишь моток‑другой ниток, полдюжины пуговиц или еще какие‑нибудь никому не нужные мелочи.
Время же от рождества до пасхи выдалось такое скудное на заказчиков, что старый мастер даже впадает в нервозность и то и дело честит поселившуюся в доме булочника портниху, не особенно стесняясь в выборе выражений. Аадниель молча наблюдает неистовство отца, сопит, поглядывает исподлобья, склоняет голову набок, думает и однажды за обедом все же нарушает свой нейтралитет.
– Зачем же их так проклинать, – произносит он, – ведь они тоже люди и тоже хотят жить.
– Та‑ак, – свирепо рявкает папаша, – но почему они хотят жить, непременно сидя на спине ближнего?!
– Как так? Они же на спину к нам не лезут. Мы работаем тут, они – там. Представь, сколько в городе портных понатыкано и сколько их каждый год добавляется, и все же я не думаю, чтобы они так поносили друг друга. Надо немного шире смотреть на жизнь и не осуждать своих сограждан с кондачка.
Старый мастер отнимает ото рта вилку, смотрит сыну в лицо вытаращенными глазами, злость в них так и кипит. Папаша Кийр похож на только что заведенный автомобиль, который вздрагивает и дрожит, стоя на месте, прежде чем помчаться во всю свою силу. Разница лишь в том, что у автомобиля есть руль и «он» знает, по какой дороге двигаться, в то время как папаша Кийр, потеряв руль, тычется то сюда, то туда, налетая на стены, столбы, перескакивая через канавы, крутясь на хлебных полях, расшвыривая стога сена. Даже сама мамаша Кийр пугается столь бурного излияния гнева, хотя прежде злопыхательски поддакивала мужу, едва речь заходила о «сомнительных» мамзелях из дома булочника.
Так, так – папаша Кийр в конце концов немного успокаивается – только того еще и не хватало, чтобы его собственный сын стал этих… защищать! Что же у них за колдовская сила, всех людей они переманивают на свою сторону? Ну ладно бы чужих – дураков на свете хватает – но Йорх, Йорх! На какую тайную приманку они его взяли?
Но, как говорит звонарь Либле, нет на свете такой вещи, которая осталась бы в Паунвере тайной.
Спустя несколько коротких зимних дней Бенно, младший отпрыск мастера‑портного шагает к дому, возвращаясь из церковно‑приходской школы – он получил две единицы, был поставлен в угол, и теперь зол на весь род человеческий. Бенно вперяет глаза в землю, словно свирепый бычок, хмурит брови, бубнит что‑то себе под нос и вообще сейчас он чрезвычайно похож на своего старшего брата Аадниеля.
Проходя по деревне, он случайно бросает взгляд в сторону – и глазам своим не верит: из дома булочника выходит его собственный кровный брат! Что бы это могло означать? С тех пор, как там обосновались «эти девицы», семейство Кийров в ссоре также и с булочником и не покупает у него больше ни крошки, будь то хлеб или булка. И вот те на – из этого дома, как ни в чем не бывало, выходит Аадниель!
Ага, вот он замечает его, Бенно, съеживается и ну чесать в сторону дома, словно на закорках у него сидит сам дьявол! Нет, брат, тут дело нечисто! Взять, взять этого человека! Если он и впрямь покупал булку, пусть половину отдаст ему, Бенно, не то он, Бенно, придя домой, немедля расскажет обо всем родителям.
Бенно покрепче прижимает к боку связку книг, которую держит под мышкой, переходит на бег и через каждые пять шагов окликает брата: – Аадниель! Аадниель!
Однако Аадниель не только не останавливается, но даже и не оглядывается до тех пор, пока запыхавшийся Бенно не оказывается рядом с ним.
– Что ты летишь как угорелый и орешь? – сердито спрашивает Аадниель.
– Т‑ты, т‑ты заходил в дом булочника?
– Ну а если и заходил, что с того?
– Дай мне тоже булки!
– На, вот тебе булка! – Аадниель толкает младшего брата носом в сугроб.
Бенно поднимается, отстает от брата, грозит ему вслед кулаком и кричит:
– Хорошо же! Но запомни, дома я обо всем расскажу! Первым делом.
Так и шагают два братца на некотором расстоянии друг от друга в сторону деревни Киусна, оба – свирепые, словно быки. И все же младший брат разозлен сильнее, чем старший, чему есть свои причины. Во‑первых, полученные в школе колы, во‑вторых, стояние в углу – на всеобщее посмешище и издевки, в‑третьих, штаны с истончившимся от катания на снежных горках задом, а теперь еще и носом в сугроб ткнули – без всякой вины! Такой скверный выдался день, хоть в лес беги! Но погодите, погодите! Он отомстит – по крайней мере Аадниелю, по крайней мере этому уже сегодня небо с овчинку покажется. Да, скажет он, Бенно, – брат умял по дороге целых две булки, а ему разорвал у штанов зад.
Внезапно Аадниель останавливается и, оглянувшись, машет брату рукой:
– Ну, иди, иди! Кого ты там дожидаешься?!
– Топай, топай! – отвечает Бенно, – я и без тебя дойду до дому.
– Подойди, кому я говорю! – рявкает Аадниель, топнув ногой, – не то я отлуплю тебя прямо тут, среди поля.
– Давай, лупи! Только сперва поймай. Ты вовсе не такой ловкий, как воображаешь!
При этих словах школяр отходит на несколько шагов назад и бдительно следит за братом.
– Подойди же, слышишь! – подзывает брата Аадниель уже с нотками примирения в голосе. – Мне надо кое‑что сказать. Подойди, я тебе ничего не сделаю.
– Премного благодарен, господин хороший! Один тычок я уже получил.
– Нет, честное слово, я и пальцем тебя не трону. Просто хочу кое‑что сказать. Не дури, ведь я не бандит какой‑нибудь. Иди сюда… честное слово.
Братья еще долго препираются в том же духе, находясь на значительном расстоянии друг от друга, наконец, Бенно с опаской приближается к старшему брату, а сам думает: «Как бы он, бестия, не вдарил!» И не дойдя шагов десяти, спрашивает:
– Ну, чего тебе надо? Если начнешь бить, я побегу назад и такой крик подниму, что всё Паунвере сбежится.
– Да ну тебя, олух, я же дал честное слово. Подойди поближе и ответь, зачем тебе рассказывать родителям, что я заходил в дом булочника?
– А зачем ты меня толкнул?
– Да помолчи ты! Ну, двинул я тебе легонько, что тут такого. Вот тебе двадцать копеек – родителям ничего не говори.
– Бросай монету сюда!
– Ты что, сдурел?! Она же в снегу утонет.
Бенно несколько мгновений колеблется, смотрит на деньги в вытянутой руке брата, поворачивает голову в одну сторону, в другую, моргает глазами, затем опасливо приближается. Желание получить обещанное берет верх.
– Возьми же, возьми, дурень, чего ты боишься, – подбадривает Аадниель.
Наконец монета в руках у младшего брата, старший не делает ни малейшей попытки напасть на него.
– Ну, будешь теперь держать язык за зубами? – спрашивает Аадниель.
– Буду, только дай булки тоже.
– Булки? У меня нет булки.
– Врешь! Зачем же ты тогда заходил туда, к булочнику?
– К булочнику… к булочнику… Я… я заходил вовсе не к булочнику. Я…
– Куда же ты заходил? Покажи карманы!
– Смотри, если охота. Там у меня даже и крошек от булки нету.
Видя колебания и растерянность Аадниеля, младший брат внезапно наглеет. Он по‑хозяйски шарит в карманах старшего и убеждается, что да – нету, действительно, нету. Но куда же в таком случае Аадниель ходил и по каким делам? Что он вышел из дома булочника – это Бенно сам видел, своими ясными глазами.
– Отстань же, наконец! Ходил, куда мне надо – это не твоего ума дело.
Ты получил двадцать копеек и будь доволен.
Вдруг Аадниелю приходит в голову счастливая мысль, он даже улыбается ей.
– Вообще‑то, – он чуть ли не по‑дружески опускает руку на плечо брата, – если ты такой любопытный, я могу и сказать. Видишь ли, Бенно, я заходил только в коридор.
– Зачем?
– Заходил подтяжки поправить. Пуговица расстегнулась, брюки сползли – что же мне еще оставалось делать? Не мог же я подтягивать штаны среди дороги.
– А почему ты это скрывал? Отчего не сказал сразу?
– Боялся, – Аадниель криво усмехается, – думал, вы с Виктором снова начнете меня высмеивать. Мне это не по нутру.
– Гм, – произносит Бенно, поглядывая снизу вверх на брата, который при этом смотрит куда‑то в сторону. – Гм. А я уже подумал, что ты заходил куда‑то в другое место.
– К булочнику, что ли?
– Нет, не к булочнику, не то у тебя было бы что‑нибудь в кармане.
– Куда же еще?! – спрашивает старший брат, настораживаясь. – Если не к булочнику, то куда же?
– Туда… К Помощнику Начальника Станции и к Клодвигу.
Бенно опять смотрит на брата снизу вверх и крутит в кармане обретенную двадцатикопеечную монету – хитрый, как чертенок.
– Этого еще не хватало! Чего я там не видал! Ты что, рехнулся?
– Гм… Ну, ты вроде бы разок уже заступался за них.
– Вот дурень! Ну не дурак ли! Каждый человек дожен стоять за справедливость. Если я и защищал их от папашиной брани, это вовсе не значит, будто…
– Ну ладно! Только знаешь что, Аадниель, дай‑ка, пожалуй, мне еще двадцать копеек, мне надо купить завтра книгу. Один парень из старшего класса продает, отдаст задешево.
– Врешь! Теперь ты наверняка врешь!
– Хорошо, – Бенно машет рукой, – считаешь, что вру – не давай. Так и быть.
– На тебе еще пятнадцать копеек, только оставь меня в покое. А дома держи язык за зубами – это я тебе говорю.
Братья продолжают путь к дому в молчании. Младший радостно позвякивает своим капиталом и мысленно подсчитывает, чего и сколько сможет он на эти деньги купить. Конфет, пряников, медового напитка, нож с белым черенком у соученика Пераярве… и, поди знай, что еще сверх того. Такой большой суммы у Бенно еще никогда не было. Первая половина дня прошла хуже некуда, зато вторая нежданно‑негаданно удалась на славу.
Но, как говорит старая пословица, не хвали день, пока не легла ночи тень.
Едва братья входят в дом, как мамаша Кийр сразу же начинает ставить на стол еду. Но так же «сразу» они замечают, что лица родителей необычайно мрачны. Средний брат Виктор таинственно усмехается.
– Ну, Бенно, – строгим голосом спрашивает старый мастер, – расскажи, как прошел сегодня твой школьный день?
– Ничего, – школяр бросает учебники на кровать, – обыкновенно.
– Что значит – обыкновенно? Спрашивали?
– Да, спрашивали.
– И ты все ответил?
– Да, вообще‑то ответил.
– Не ставили в угол?
– Н‑не‑ет. Не ставили.
– Так, – старый мастер снимает с пояса ремень, – а теперь подойди‑ка сюда и спусти штаны. Пять ударов получишь за то, что не выучил уроки, и еще пять – за вранье.
Эти слова для Бенно – словно гром с ясного неба. С помощью каких сил, каким святым духом удалось папаше узнать о сегодняшних неудачах сына еще до прихода последнего домой? Без телефона или телеграфа такое невозможно, но ведь в их дом никакие провода «не входят». Даже Аадниель столбенеет от неожиданности и вопросительно смотрит на Виктора. Про себя же думает: «Не беда, небольшая выволочка этому зубоскалу Бенно с его вечным штукарством только на пользу. Вот хоть бы и сегодня – плакали мои тридцать пять копеек!»
И Бенно получает «выволочку». Получает причитающиеся ему удары (хотя кто же в состоянии сосчитать их во время этой возни!), забивается в угол, смотрит оттуда, набычившись, и хнычет.
Старший брат не может больше сдерживать свое любопытство.
– Папа, как ты узнал, что Бенно сегодня не выучил уроков и стоял в углу? – спрашивает он.
– Святый Боже! Сам кистер недавно заходил к нам примерять костюм и рассказал. Парень совсем отбился от рук. Место ему – в свинопасах. Вот и определим его с весны пасти свиней – так, во всяком случае, и будет.
– Да‑а, да‑а, да‑а, – Аадниель кивает головой и, обращаясь к Бенно, замечает: – В другой раз не ври!
Семейство садится обедать. Младший отпрыск выставляет вперед ноги, упирается, фыркает, но его тащат к столу за волосы. Кто же из‑за такого поганца станет накрывать на стол второй раз! Однако Бенно, не успев еще отправить в рот и крошки, говорит следующее:
– Хорошо же, я и вправду наврал, да, и получил за это порку, а если кто‑то другой врет, тогда ничего? Да?..
– Что такое? – смотрит на него папаша сквозь очки. – Что это ты болтаешь? Что это за «кто‑то другой», кто врет?
– Ну‑уу…
– Отвечай немедленно, не то получишь вторую порку!
– Спросите у Йорха, что он сегодня делал?
– А что я делал? – выкатывает старший брат глаза.
– Н‑нуу! Думаешь, кто поверит, будто ты в коридоре булочника подтягивал брюки?
– Какие еще брюки?! – восклицает мастер. – Где? – И мамаша подхватывает: – Что же это опять?
– Ах ты, скотина! – Аадниель хватает со стола ломоть хлеба и швыряет в голову Бенно. – Бестия! Добавь ему еще, папа!
– Святые силы! Что это за напасть сегодня! – причитает мамаша.
Поднимается страшная суматоха. Бенно начинает громким голосом орать, словно его режут. Виктор хватает свою тарелку с супом и пятится к дверям рабочей комнаты, опасаясь, как бы еще чего не вышло. Сам папаша вскакивает из‑за стола, стул с грохотом падает.
– Молчи! – рявкает родитель на Хейнриха Георга Аадниеля. – С чего ты хлебом кидаешься, если вины за собой не знаешь?! – И обращаясь к Бенно: – Не ори, чертенок, объясни все толком.
– Ну, иду я после школы и вижу, как он выходит из дома булочника. И тогда он наврал, что заходил туда брюки подтягивать.
– Ну, ну? – встает из‑за стола и Аадниель. – Ну и что с того? Подтяжка отстегнулась, надо же мне было ее закрепить.
– Где? – мастер, опираясь обеими руками на стол, смотрит сыну в глаза.
– В коридоре дома булочника, – отвечает сын достаточно просто, но несколько неуверенно.
– Это ложь! – взвизгивает Бенно. – Йорх ходил к Помощнику Начальника Станции и Клодвигу. Не зря же он их всегда защищает. Дал мне сначала двадцать копеек, потом еще пятнадцать, чтобы я дома никому не говорил, откуда он вышел. Если он человек честный, если и вправду заходил штаны подтягивать, с чего бы это он стал мне платить? Просто так от него и копейки не получишь!
Воцаряется глубокая, пугающая тишина, какая бывает разве что в огромной подземной пещере. Наконец старый мастер снимает с носа очки, кладет их рядом с ложкой и вилкой и спрашивает с угрожающей торжественностью:
– Говори, Йорх, куда ты ходил? Правда ли то, что сейчас сказал Бенно? Ответь мне во имя правды и справедливости, иначе Господь покарает тебя.
Вновь воцаряется молчание. Еще более глубокое, еще более пугающее, чем прежде. Аадниель кладет руку на спинку стула, наполовину отворачивается к окну, хмурит брови и, как всегда в неловкие для него мгновения, – сопит. Взгляды всех домочадцев прикованы к нему.
– Я еще раз спрашиваю, – произносит папаша, тряся козлиной бородкой, – правда ли то, что сказал сейчас Бенно?
Полное упрямства лицо Аадниеля передергивается, и он отвечает:
– Да, правда. В дом булочника я ходил и прежде, зашел сегодня, стану заходить туда и впредь. – Аадниель принимает торжественную позу, словно намеревается произнести длинную речь: – Видите ли, дорогие родители, я познакомился с девушкой по имени Юлие Виспли, с той самой портнихой, которую некоторые злоязычные люди всячески обзывают и поносят; да, и я обнаружил, что она во всех отношениях достойный и порядочный человек. Я… я люблю ее и хочу просить ее руки. Ну вот я и ответил во имя правды и справедливости, как ты велел мне, папа.
Вновь – молчание… в третий и последний раз в течение этого обеда. Тут Бенно спешит по‑щенячьи тявкнуть:
– Я же говорил! Я же говорил!
Мамаша Кийр произносит с тяжелым вздохом:
– Святой гнев господень…
И, наконец, сам мастер грохает кулаком об стол, – в дом словно молния ударила:
– Ты с ума сошел! Ты рехнулся! Они опоили тебя беленой! Они тебя сглазили! Нет, никогда и ни под каким видом не позволю я тебе взять в жены эту жердь, этот небоскреб, эту… эту… эту…
– Минутку! – Теперь Аадниель в свою очередь стучит костяшкой пальца по столу. – Как ты смеешь поносить людей, о которых ничего не знаешь! Да, она наш конкурент, но это еще не дает оснований ее охаивать. Во‑вторых, я уже совершеннолетний и могу поступать, как хочу. Я поступлю сообразно с велением своего сердца даже и без твоего позволения – можешь стучать и грохать по столу, сколько твоей душе угодно.
– Отец небесный! – восклицает мать семейства. – И это говорит наша собственная плоть и кровь!
– Ах, так! Ах, так! – мастер наносит по столу еще один мощный удар. – Стало быть, мое позволение уже ничего не значит, ничегошеньки не значит? Но в таком случае, Йорх, ты больше не член нашей семьи, в таком случае я выгоню тебя из дому собачьей плеткой – имей это в виду!
– Выгоняй, выгоняй! Ну и чего ты достигнешь? Я заведу себе новый дом, и вместо одного конкурента у тебя станет два. Померяемся тогда! Померяемся! Я не боюсь. Я обещал Юули жениться на ней и сдержу слово. Командуй и размахивай ремнем, когда перед тобой Бенно, а придет охота, так можешь и Виктору тоже всыпать, но я поступлю по велению своего сердца.
– Замолчи! Замолчи! Придержи язык!
– Не придержу! Ты сам велел мне говорить во имя правды и справедливости.
В таком духе отец и сын еще около четверти часа бьют молотами, словно кузнецы в деревне Кирмасту, затем душевные и физические силы старого мастера иссякают. Старик молча садится на край кровати, обхватывает руками трясущееся колено и, сгорбившись, качается всем телом вперед‑назад, словно иудей в вавилонском пленении. 

X

Хейнрих Георг Аадниель заходил «туда» прежде и, как он сказал, будет заходить впредь. Действительно, он частенько наведывается в дом булочника и теперь уже идет туда совершенно смело, без того, чтобы вначале бросить тайком взгляд направо и налево, – оглядывает работу невесты, хвалит, скидывает свое полупальто, берется за дело и сам. Правда, в так называемой женской работе особой сноровкой он не отличается, зато уже сметанные детали платья сшивает на машине с молниеносной быстротой. Иногда даже пытается работать на вязальной машине – по примеру и под руководством Маали, младшей сестры портнихи. Ум у Аадниеля понятливый, пальцы гибкие, и вскоре молодой человек справляется уже с любой работой. Юули, склонная прежде к меланхолии, теперь цветет словно мак, будто позаимствовала краску для своих бледных щек у своей красной шляпы. И главное: самый тяжелый момент в истории их любви – миновал, теперь родители Аадниеля уже знают, как далеко зашли взаимоотношения их сына и портнихи. Теперешний период тихой злости или же недобрых взоров между сыном и родителями, по всей вероятности, вскоре останется позади, и тогда семейства Кийров и Висплей вступят в дружественную эпоху. Когда растает снег, растает и вражда между домом портного и домом булочника.
С наступлением сумерек в работе делают перерыв, совершают небольшую совместную прогулку за город, то есть не к центру деревни Паунвере, а в сторону Киусна, – подталкивают друг дружку, играют в снежки, играют в пятнашки и тому подобное. Когда же с пылающими от мороза щеками возвращаются назад домой, чай уже готов, и трое радостных детей человеческих садятся за стол.
– Подумать только, разве мы смогли бы так приятно проводить время вместе, – замечает жених Аадниель, – если бы продолжали злобствовать и раздувать взаимную вражду! Нельзя поносить своих ближних, ибо мы даже и понятия не имеем, где скрывается наше счастье. Может быть, именно предполагаемый враг станет самым лучшим нашим другом.
– Это правда, Йорх, то что ты говоришь, – одобрительно кивает головой Юули, – если бы мы в тот вечер не стали…
– Ах, ну зачем ты заводишь речь о том вечере?! – восклицает Маали, перебивая сестру. – Лучше поговорим о сегодняшнем. Поговорим… Ах да, правда ли, что хозяин Юлесоо в разводе со своей женой?
– А как же, – удивляется Кийр вопросу, – какие тут могут быть сомнения? В разводе, в разводе! Он живет в Юлесоо, она – в Рая… общения нет никакого – чего же вам еще надо? Даже и вещи Тээле уже увезены из Юлесоо. Конец, конец.
– А может, еще помирятся? Позлятся немного да и помирятся?
– Нет, где там! С чего это им мириться? Одна хороша, а другой – и того лучше! Какой из Тоотса муж и какая из Тээле жена?! Я же вам говорил, что это за люди, разве вам мало этого. До чего ж я рад, что я…
– Святый Боже! – вздыхает Помощник Начальника Станции. – Как все же быстро! Едва сыграли свадьбу – и уже в разводе.
– Да, но, – пожимает Кийр плечами, – этого следовало ожидать. Я же сразу сказал, что…
– Даже страшно становится, как подумаешь, – продолжает портниха. – Скажем, к примеру, если мы поженимся и тоже так же…
– Как тебе, Юули, не стыдно так думать! – восклицает молодой портной с неудовольствием. – Если они разошлись, это вовсе не значит, будто мы должны сделать то же самое. – И постучав себя в грудь, добавляет: – Вот мужчина, который… Положись на него! Он не вчера родился, это тебе не Тоотс, у которого ветер в голове. Да и ты тоже не какая‑нибудь избалованная неженка с целым мешком всяческих капризов за спиной. Помни об этом, прими к сведению и не порти нашего радостного настроения.
– Браво, господин Кийр! – восклицает в свою очередь Маали. – Прекрасно сказано! Выбейте из нее, как пыль, все ее страхи и опасения, не то она опять упадет духом, и мне придется возиться с нею. Немедленно выдайте ей добротный поцелуйчик и… И если это не поможет, тогда…
– Что – тогда? – спрашивает жених с любопытством.
– …тогда еще один. До тех пор целуйте, пока не подействует. Если мешаю, так могу уйти в другую комнату.
В один из таких вечеров к сестрам вновь притаскивается уже знакомый нам обладатель странной обувки Ух‑Петух‑Который‑Моложе, этот массивный характер. Внедряется в рабочую комнату, прямиком оттуда вваливается в заднюю, распространяя вокруг себя вонь трубочного нагара.
– Бог в помощь хозяйкам дома! – скрипит он. – Я нынче опять пришел глянуть, что вы тут поделываете. – И, заметив присутствие Георга Аадниеля, удивляется:
– Гляди‑ка, никак этот крендель сидит туточки с того самого вечера, как я сюда заглядывал?! – И прежде, чем кто‑либо успевает ему ответить, продолжает: – Вот я прихватил с собой пару конфеток.
С этими словами он кидает на стол три конфетки в замызганных обертках, сморкается на пол, проводит разок ладонью по своим тюленьим усам и опускается на стул, шумный, словно плохая погода.
– Ну так вот, – повторяет гость, – шел мимо да и подумал – пойду‑ка я впрямь, гляну, чего они поделывают, спрошу, сошшут все ж таки мне костюм или не сошшут.
– Силы небесные, – отвечает Маали, – вам же еще в прошлый раз, когда вы приходили, сказано, что не сошшут.
– Куда ж мне податься? Не могу ж я и впрямь идти к этому кренделю! Этот изведет сукно почище всякой моли.
– Поступайте, как знаете, мы испортим ваш костюм еще больше – мы не сумеем его сшить.
Жених Кийр осторожно встает из‑за стола, неспешно, бочком продвигается к дверям, выходит в рабочую комнату сестер, некоторое время ищет там что‑то ощупью в темноте и возвращается с найденным предметом на свое прежнее место. И трудно сказать, кто из них в этот момент сопит громче – сам ли он или другой гость; одно во всяком случае несомненно: Ух‑Петух сильнее воняет.
Воцаряется довольно долгая пауза, Клодвиг открывает форточку и набрасывает на себя шаль. Помощник Начальника Станции кладет руки на колени и передергивает плечами.
– Вот что, барышни, – произносит, наконец, Ух‑Петух, – задумал я торговать льном.
– Почему бы и нет, – считает Маали, – дело это, говорят, прибыльное.
– Говорят‑то говорят, да небось я и сам знаю, что к чему. Только, глядите‑ко, одному‑то все ж таки тяжело вести дело. Я пойду по деревням лен закупать, а кто его у меня дома принимать будет? Тут вторую половину вроде бы надоть.
– А разве вторых половин на свете мало?
– Да где ж они есть‑то? Какую ни попадя все ж таки не возьмешь.
– Ну так выберите какую‑нибудь из многих.
– Это уже другой разговор. И знаете, мамзель или барышня – я уже выбрал.
– Прекрасно, за чем же дело стало?
Клодвиг подает сестре и Кийру знак глазами: разговор становится очень интересным – чего вам еще надо! И вновь обращается к Ух‑Петуху, словно бы подбадривая: – Так за чем же дело стало?
– Да, за чем дело стало, – гость сопит, выбивая свою чудовищных размеров трубку об ножку стула, – за тем и стало. Откель мне знать, пойдет ли, нет за меня, кого я выбрал.
– Небось, пойдет.
– Откель мне знать.
– Ну, так спросите же у нее в конце концов, тогда будете знать.
Ух‑Петух набивает трубку новой порцией табака, раскуривает, выпускает два‑три клуба едкого дыма, кидает взгляд исподлобья в сторону Кийра и произносит:
– Глядите‑ка… я приходил сюда как бы из‑за костюма или вроде того. Ну а чего ж я стал бы с этим костюмом делать – костюмов у меня хватает. Я приходил вовсе не из‑за костюма. Я…
Ух‑Петух внезапно умолкает, слышится лишь попискивание его трубки. Затем бросает через плечо Хейнриху Георгу Аадниелю:
– Слышь‑ка ты, крендель, ступай‑ка ты прочь, на улицу, ступай домой – я хочу тут пару слов сказать.
– Так, стало быть, домой! – молодой портной выпрямляется словно бобовый стебель. – Кто пришел сюда первым – я или вы? Домой! Скажете тоже – домой! Отправляйтесь домой сами!
– Не к чему тебе этот разговор слушать, – отвечает Ух‑Петух неожиданно примирительным тоном, – ты – человек молодой.
– Какой есть, такой и есть, но отсюда я никуда не уйду.
– Ну тогда слушай. – И возвращаясь к прерванному разговору: – Ну да, костюм – это так, пустая болтовня. Я хотел спросить, не согласитесь ли вы стать другой половиной? Вы тут – две молодые расторопные девицы…
На некоторое время в комнате воцаряется могильная тишина, затем Маали прыскает со смеху.
– Д‑две… д‑две расторопные девицы! – Выдавливает она наконец из себя. – Д‑две, д‑две, но ведь не можете же вы в самом деле заиметь сразу две вторых половины, должны же вы знать, которую хотите.
– Мне все одно, – Ух‑Петух смачно сплевывает на пол.
Новый приступ смеха. Даже робкая Юули решается улыбнуться. Но тут раздается голос Хейнриха Георга Аадниеля, исполненный такого мужества, на какое только последний способен:
– Послушайте, Ух‑Петух или как вас там, теперь я скажу вам то же самое, что вы сказали мне: уходите домой и не беспокойте нас больше!
– Та‑ак, – Ух‑Петух смотрит через плечо в сторону портного, – кто это сказал?
– Я.
– Гляди‑ка, а ежели я тебя разок вдарю?
– Прежде чем ты мне разок вдаришь, – Кийр вынимает из‑за спины утюг, принесенный из рабочей комнаты, – я вдарю тебе дважды. И, грохнув утюгом об стол, добавляет:
– С этим инструментом я умею обращаться, имей это в виду! Жаль, что он не горячий, но не беда – это блюдо годится для тебя и в холодном виде.
– Ты что, сам подбиваешь клинья?
– Да, да, сам. Давай, уматывай! И как только ты произнесешь еще хоть одно ругательство, я тебе сразу врежу.
– Гляди‑ка, какой…
– Ну‑ну? Как только…
Ух‑Петух‑Который‑Моложе пыхтит, словно разъяренный бык, оказывается, он вовсе не такой‑то крепкий мужчина, каким почти без сомненья выглядел вначале. Боится утюга. Но чтобы все‑таки хоть что‑нибудь предпринять, Ух‑Петух пускает через стол прямо в глаза «кренделю» струю едкого дыма: «Пых, пых!»
Аадниель моргает глазами, трясет головой и чихает. И как раз в тот момент, когда он чихает и его глаза наполняются слезами, будущий льноторговец протягивает к нему свои страшные лапы, чтобы схватить. Юули вскрикивает и закрывает глаза руками, ее робкие нервы не в состоянии вынести такую ужасную картину. Клодвиг стоит, словно соляной столб, бледная, рот ее чуточку приоткрыт.
Но смотрите‑ка – в самый критический момент рыжеголовый приходит в себя и мгновенно осознает серьезность положения. Как раз, когда волосатые, похожие на пугающие сучья киуснаской березы руки приближаются к вороту его пиджака, Аадниель успевает отшатнуться на шаг назад, поднимает утюг и «врезает» по запястью нападающего.
– Ишь, скотина! – Ух‑Петух быстро отдергивает руки и отступает в свою очередь. Его мощная трубка со стуком падает под стол. Сопение, шуршание, кряхтение, пыхтение и, возможно, еще что‑нибудь сверх того. Некоторое время никто не произносит ни слова. Затем Ух‑Петух начинает искать свою трубку, шарит рукой по темному полу и спрашивает, словно со дна могилы:
– Ну, дак как оно будет, барышни? Небось, вы за меня все ж не пойдете?
– Нет, – отвечает Маали, жизнедеятельный дух которой вернулся к ней так же скоро, как и покинул.
– Отчего ж эдак‑то?
– Мы еще слишком молодые, нам надо еще подрасти.
– Тьфу, – Ух‑Петух поднимается на ноги и втыкает трубку в рот, – ну дак чего мне с вами дальше болтать. Молодые – дак молодые.
Гость вновь разжигает трубку, основательно приминает табак, делает несколько затяжек, бросает на Кийра еще один приветливый взгляд и, не говоря ни слова, скрывается за дверью. И закрывает ее за собою с такой осторожностью, что вся деревня Паунвере сотрясается.
– Так, – победоносно пищит Кийр, – вот он и получил свою вторую половину. Но я ему показал!
– Боже правый! – горестно восклицает Помощник Начальника Станции. – Я чуть в обморок не упала.
Клодвиг уже окончательно приходит в себя.
– Чего теперь‑то охать! – говорит она. – Теперь надо посмотреть, не спрятался ли он где‑нибудь в углу, чтобы наброситься на Аадниеля.
Клодвиг выходит, спустя несколько минут возвращается и сообщает:
– Все в порядке. Уматывает к центру деревни.

XI

Был воскресный день, как раз первый после того, как Ух‑Петух получил от Кийра «тот» удар и последний перед тем, как Лутс и Киппель появились в Паунвере. По окончании церковной службы старый звонарь Либле отправляется в корчму, чтобы пропустить стопку‑другую перед обедом. Посетителей в корчме не так‑то много, но и не так‑то мало, однако голос самого корчмаря перекрывает все остальные.
– Теперь, гляди‑ка, подох старый мерин, – честит кого‑то корчмарь, – и прихватил с собой мои денежки. Шестьдесят пять копеек остался должен, старый шатун, ушел домой да и протянул ноги. Кто мне теперь выплатит этот долг?! Станешь у жены требовать – так, чего доброго, по голове метлой огреет, мол, незачем было давать. Ну, долго ли, черт побери, так на свете проживешь и продержишься, ежели тебя каждый, кому не лень, обирает и обдирает! Не мог, сатана, вовремя сказать, что помирать собрался!
– Бог в помощь, – произносит Либле. – С чего это ты, старина Юри, разбушевался?
– Только тебя тут и не хватало! – ворчит корчмарь. – Небось, и ты тоже когда‑нибудь выкинешь такую же штуку, как этот покойничек.
– Что за муха тебя укусила? Я вроде как пока что не думаю помирать.
– Кто тебя, иуду, знает.
– Что ты зря злобишься! Отмерь‑ка мне порцию!..
Злой корчмарь наливает стопку. Либле выпивает, вытирает усы и только после этого осматривается, нет ли в корчме кого‑нибудь из знакомых.
Смотри‑ка – впрямь есть! Возле окна за столом сидят мельничный батрак, Ух‑Петух‑Который‑Моложе и с ними еще третий – какой‑то старик с клочкастыми волосами и обвисшей бородой, – судя по тому, что Либле никак не может вспомнить, где и когда он его прежде видел, последний приехал откуда‑то издалека; местные жители, разумеется, звонарю все наперечет знакомы. Старик весь какой‑то опустившийся и неряшливый, будто им только что вытирали пол, будто с него соскочил обруч, и он начал разваливаться: одна дощечка – сюда, другая – туда.
– Ну, так здрасьте! – кричит Либле в сторону этого треугольника.
– Знаем мы твое «здрасьте», – отвечает Ух‑Петух. – Говорить в корчме «здрасьте» – то же самое, что вина клянчить.
– Как это – клянчить вина! – взрывается звонарь. – Когда это я у тебя вино клянчил? Я только что хлебнул порядком, еще до того, как тебя увидал. Чего ты взбеленился, ты, чужак пришлый!
– Ну, дак поди, поди сюда, Кристьян – протягивает Ух‑Петух руку навстречу звонарю, – я пошутил. Садись. На, опрокинь стопку!
– Да нет, чего там, не то опять скажешь, вроде как я из‑за этой стопки поздоровался.
– Ничего такого я не скажу. Я и впрямь хотел с тобой, Кристьян, поговорить, но лучше поговорим после. А теперь, поди, присаживайся да не ломайся. Гляди‑ка, я от себя закажу еще пару пива, тогда…
Кристьян жмет всем троим руку, садится рядом с расхристанным хуторянином, и вот тут‑то и происходит нечто такое, чего в Паунвере отроду не видывали и не слыхивали: младший (?) брат корчмаря заказывает две бутылки пива от себя.
– Юрка, открой‑ка нам пару пива, – кричит он брату… – за мой счет!
«Юрка» делает большие глаза, но все же зацепляет бутылочную пробку прямехонько по центру тем похожим на коготь ястреба «крючком», который у него в руке. При этом лицо у корчмаря такое, будто он извлекает из могилы «этого старого мерина», прихватившего с собою на тот свет его, корчмаря, шестьдесят пять копеек. (Между прочим, заметим, корчмарь вовсе не так рассержен, каким себя выказывает, ему лишь хочется, чтобы клиенты поверили, будто он – человек обиженный.)
Ух‑Петух приносит бутылки на стол, угощает соседей и обращается к Либле чуть ли не приветливо:
– Может, хошь какой закуски к пиву? Поди, глянь там, на стойке – какую‑никакую рыбешку… Небось я заплачу.
Невиданное дело! Хитрый звонарь сразу же догадывается, что сегодня произойдет что‑то совершенно необыкновенное; чтобы Ух‑Петух угощал его из одной только доброты – в это Либле верит так же мало, как в сновидение. Но Бог с ним. Небось время покажет!
Пьют пиво, закусывают «какой‑никакой рыбешкой», беседуют о том, о сем. Все, кроме расхристанного мужичка, выставляются друг перед другом. Хвастаются, похваляются – послушаешь, так можно подумать, будто тут собрались сплошь важные и значительные господа. Один не имеет денег, но силен, как девять быков, у второго нет ни денег, ни силы, зато есть новые сапоги, а у кого нет и сапог, лишь – одна рванина спереди, вторая сзади, тот летом переплывал озеро, и так далее.
Наконец Ух‑Петух тычет в звонаря мундштуком трубки и говорит:
– Гляди‑ко, Кристьян, я хочу тебе кое‑что сказать. Боюсь, как бы ты часом не захмелел, тогда с тобой и не поговоришь толком. Отойдем‑ка на пару слов.
Ух‑Петух отводит Либле в жилое помещение корчмаря, усаживает за стол и открывает буфет.
– Я тебя, звонарь, знаю, – произносит он от шкафа, глядя на Либле через плечо, – ты ж до вина сам не свой, как старая баба до дождевой воды, поставлю‑ка я тебе еще один забористый шкалик. Очень забористый. Тогда поговорим чуток о деле.
– Чего там, я вроде как не прочь.
Лишь после того, как Либле, распробовав угощение для гостей и, почмокав губами, останавливает на брате корчмаря исполненный дружелюбия взгляд, Ух‑Петух чешет черенком трубки бровь, дотрагивается до плеча звонаря и наконец‑то заговаривает о своем деле:
– Гляди‑ка, Ристьян, задумал я торговать льном. Скока ж можно все пить да пить, словно ты корыто какое.
– Это всем планам план, – поддакивает «Ристьян», внимательно слушая собеседника. – Все льноторговцы разбогатели, все, сколько я их знаю.
– Ну, которые разбогатели, те разбогатели, а все ж таки того не знаешь наперед, что тебе завтрашний день сулит, но гляди‑ка, ты вроде как человек в этих краях свой, присоветуй‑ка ты мне какую‑никакую стоящую невесту. Я бы сперва женился, а потом уж и завел свое дело или как оно там.
– Гм, стоящую невесту… – звонарь скребет в затылке.
– Ну да, чтобы у нее все ж и деньжата водились.
– Какая ж тебе нужна – молодая или старая? А вдовушку не хочешь?
– Отчего ж! Мне все одно. Те, очень‑то молодые, не Бог весть какое добро – они разборчивые. А такую, смотри‑ка, которой сто лет стукнуло, тоже вроде как не хочется. Кабы взять лет сорока или вроде того. Да нашлась бы такая, чтобы в грамоте разумела и деньжата все ж тоже водились. Я бы поставил ее дома лен принимать – вроде как за подмастерье.
Звонарь сворачивает себе цигарку и погружается в раздумье. Ух‑Петух ожесточенно сосет свою трубку, ждет.
– Ну а ежели, – поднимает наконец мыслитель свое заволосатевшее лицо, – ну а ежели у нее и хутор есть, вроде как в приданое, тогда как?
– И того лучше.
– А какой у меня навар будет?
– Я дам тебе сто рублей.
– Заметано! По рукам, и смотри, держи слово! В следующее воскресенье запрягай лошадь, прихвати с собою стоящего вина – и покатим! Я свезу тебя на место, там такая гладкая бабенка, что глазу отрада. Вдова… но не старая. В аккурат такая, сорокалетняя, как ты сейчас сказал. И – большой хутор. Что до грамоты – не знаю, но, небось, она и это разумеет получше нас с тобой. Только смотри, не жмись, прихвати подходящее вино и закуску, покажи, что и ты вроде как мужик при деньгах, а не какой попало.
– А где она живет‑то?
– Где живет, там и живет, небось, я тебя к ней доставлю.
– Заметано! Но и ты тоже будь мужиком, Ристьян, загодя‑то не напивайся, как поедем‑то. А теперь держи язык за зубами, не разболтай допрежь времени – не то ни гроша не получишь. Запомни это. Вот тебе еще шкалик, и ступай отсюда домой, достанет тебе на сегодня.

* * *

В следующее воскресенье, примерно в то же самое время, двое мужчин быстро едут по направлению к деревне Сюргавере. Погода хорошая, и настроение у них тоже лучше некуда. В воздухе ощущается дыхание приближающейся весны, после многодневной оттепели большак стал ухабистым и грязным. В канавах синеет смешанная с талым снегом вода, на красных ветках ивняка появились беленькие барашки, похожие на маленьких котяток. Все это, само собой разумеется, ездоков не интересует, – так было каждый год, и в будущем тоже ничего не изменится. Мысли мужчин заняты собственными проблемами, главное же – каждый пытается представить себе, чем закончится их поездка.
– Я еще ни разу в жизни не сватался, – говорит Ух‑Петух, оборачиваясь к Либле, – даже не возьму в толк, что там надобно говорить.
– Никакой хитрости тут нету, – отвечает звонарь. – Небось я скажу, что надо.
– Только не болтай глупостей!
– Еще чего надумал! За кого ты меня считаешь? Когда это было, чтобы Кристьян Либле за словом в карман лез? От тебя вроде как одно требуется – выкладывать на стол припасы. Да и трубкой нынче не пыхай, нынче станем курить одни папиросы. Покажем, что мы парни с понятием.
Двое парней с понятием въезжают на хорошей рыси во двор хутора Пуртсли, выбираются из саней и привязывают лошадь к дверям конюшни.
– А вино мне счас с собой забрать? – нерешительно спрашивает Ух‑Петух. – Или приду за ним опосля?
– Прихвати сразу, чего тут мудрить, – подбадривает звонарь – как видно, он весьма уверен в успехе предприятия.
И такая магическая сила заключена в одном только слове «хутор», что Ух‑Петух, этот массивный характер, становится совершенно беспомощным и слушается приказаний звонаря, словно маленький ребенок. Там, возле тех двух расторопных барышень, этот Который‑Моложе чувствовал себя как дома, но здесь ему словно путы надели на ноги. Либле же держится во всех отношениях молодцом, разве что входит в помещение излишне шумно, – у сидящих за столом обитателей хутора создается впечатление, будто звонаря кто‑то втолкнул через порог в комнату.
– Ну, хлеб да соль! – Либле расставляет ноги циркулем и стаскивает с головы шапку‑ушанку. – А что, самой хозяйки нет дома?
– Спасибочко! – отвечает батрак, мужчина уже в летах и чуть ли не хозяин на хуторе. – Проходите в заднюю комнату, хозяйка там.
И сразу становится ясно, что при виде посетителей, как сам батрак, так и прислуга, и старуха Леэну прямо‑таки сгорают от любопытства. Леэну держит ложку возле рта точнехонько до того мгновения, как гости исчезают за дверью задней комнаты, после чего толкает прислугу коленом и сверхтаинственно шепчет:
– Гляди‑ка, их все подсыпает. Небось и эти за тем же самым пожаловали – уж свататься, так свататься. Правду говорят, ежели они когда ходить начнут, так и ходят, будто в кузню, а не то жди хоть десять лет – ни один не заявится. Главное, чтобы за тобой кто‑нибудь гоняться начал, тут и у других глаза открываются.
Прислуга пытается расслышать, о чем разговаривают в задней комнате, батрак хмурит брови, бросает ложку на стол и растягивается на кровати – ему гости не нравятся.
А в задней комнате события развиваются своим чередом. Когда ее порог переступают два бравых гостя из Паунвере, хозяйка хутора Пуртсли и предприниматель Киппель сидят за столом, наслаждаясь воскресной пищей. Обстоятельства таковы, что все четверо, как люди в житейских делах искушенные, сразу же чувствуют недоброе. И более всего повинна в этом сомнительная корзинка под мышкой Ух‑Петуха, которая говорит ясным языком. Первым приходит в себя Кристьян Либле, считающий своей прямой обязанностью говорить и действовать вместо растерявшегося брата корчмаря.
Либле здоровается и, кашлянув, представляет в свойственной ему манере своего спутника. Ну да, небось, госпожа хозяйка хутора Пуртсли еще помнит его или хотя бы слышала, кто он такой есть. Вот ведь как оно вышло – они с другом решили чуток прокатиться в санях и заодно завернули сюда, к ним – поглядеть, как живет и здравствует в этих краях народ. Его, Либле, друг тоже из Паунвере и торгует льном. А с господином Киппелем он, Либле, знаком со времен рождества, и вроде как не помешает, ежели два дельца сойдутся и чуток поговорят о торговых сделках.
– Так вы снимите верхнюю одежду, присаживайтесь, – говорит румяная пуртслиская вдовушка, при этом она бросает в сторону Киппеля долгий, испрашивающий совета взгляд.
– А мы не помешаем? – Ух‑Петух пытается дружелюбно улыбнуться. Вообще‑то мы надолго не останемся, хотели только спросить, как у вас тут насчет льна, может вы его еще не продали? Глядите‑ка, я бы заплатил вам поболе других.
– Кто ж его знает, этот лен, – отвечает хозяйка. – Вообще‑то он и впрямь еще не продан.
– Я дам вам, госпожа… – внезапно оживляется будущий торговец, – я заплачу вам… – при этом он, действительно, называет хорошую цену, а сам про себя думает: «Ну, ежели за меня пойдет, тогда все одно, сколько ни заплатить».
Киппель откусывает кончик свежей сигары, старательно его жует и пристально наблюдает за Ух‑Петухом: своей повадкой последний никак не «тянет» на торговца. Самое большее, кем он мог быть – это скупщиком, который перепродает товар какой‑нибудь фирме покрупнее, но даже и для этого Ух‑Петух слишком уж неповоротлив, к тому же ведет свои дела в воскресенье да еще в компании человека, и понятия не имеющего ни о какой торговле. А эта корзина, эта полуразвалившаяся корзина – ни один порядочный делец не станет таскать с собой такую. Но Киппель пока что помалкивает, ждет, что будет дальше.
Наконец гости, освободившись от верхней одежды, усаживаются поближе к печке и втыкают в рот папиросы. Либле беспокойно моргает своим плохо вымытым глазом, – звонарю смутно вспоминаются какие‑то краем уха слышанные слухи, которые распространились в Паунвере на прошлой неделе. Наконец он собирается с духом, прибегает к своей обычной манере говорить околичностями, начиная от Адама и Евы, и при этом беспрерывно клянет свою дурную голову, как корень всех бед. Не разумеет он тут, на этом свете ничего, кроме как дубасить по церковному колоколу да с кистером перебраниваться, и теперь научиться еще чему‑нибудь сверх того уже вроде как поздновато. И вот он, Либле, и его друг порешили чуток проветриться, хотели испробовать эту, недавно купленную скотинку и так… малость побеседовать. Вроде бы большого изъяна нет, бежит, что твой лев пустыни, будь только сам молодцом – держись за вожжи. Ну да, так оно и то неплохо, что лен не продан, а его, Либле, друг – человек чести, земляков своих отродясь не обижал. И ежели госпожа будет теперь так добра и позволит им эту корзиночку открыть, тогда покупку льна можно будет хоть сей же час вроде как спрыснуть. На улице такая добрая погодка и… небось весна уже не за горами. Гляди‑ка, ежели еще недельку‑другую такая теплынь продержится, пожалуй, что и скворцы прибудут на место. Ну да, небось, все же госпожа не осерчает, ежели для здешних жителей они чуток угощеньица выложат. Да и себя тоже не забудут – дорога‑то хоть и не дальняя, но во рту вроде как пересохло. Пусть только госпожа из‑за них себя, ни‑ни, не утруждает, у них все у самих припасено, что Бог послал.
Либле словно бы случайно дотрагивается до ноги Ух‑Петуха и начинает развязывать дорожную корзину. Брат корчмаря некоторым образом снова чувствует себя при деле и дает распоряжения: – Вытаскивай, Ристьян, перво‑наперво это. Не разбилось ли?
Хозяйка выходит в переднюю комнату, чтобы кое‑что принести, отгоняет от дверей прислугу, хлопает дверцами буфета.
– Ну что, сызнова выпивка будет? – ворчит батрак, лежа в постели. – Теперь ни одно воскресенье не проходит без того, чтоб… Теперь их так и подсыпает и с севера, и с юга!
– Что ты там ворчишь, Юри? – спрашивает хозяйка от буфета. – Приходи и ты в заднюю комнату, небось они тебя не съедят. Либле‑то ведь ты знаешь.
– Я знаю этих обоих выпивох.
– Тише! Ну что ты лаешься!
– Та‑ак, – внезапно свирипеет Юри, – стало быть, я должен тут дни и ночи на работе убиваться, чтобы всяким пьяницам было чем закусывать. Не бывать тому!
– Перестань, Юри, – вдова подходит к кровати, на которой растянулся батрак. И чуть ли не просительно повторяет: – Перестань. У них все с собой прихвачено.
– А чего они тут забыли? Чего им надобно?
– Хотят лен купить.
– Ну, этой болтовне верить – дураков нет. Тут дело совсем другим пахнет… Не хочу говорить, чем. – И тихо, чтобы Леэну и прислуга не услышали, батрак добавляет: – Доиграешься ты, Лийза, терпение мое скоро лопнет. Вспомни, что ты говорила мне в прошлую субботу?
– Господи, но не могу же я, в самом деле, гостей за дверь выгнать!
– Имей в виду, Лийза, чтобы к завтрему тут и духу их не было, не то…
Батрак больно стискивает запястье хозяйки и угрожающе кивает головой… – Имей в виду! То же самое и этот Киппель, или как его там! И ты мне дым в глаза не пускай, будто он тебе родня.
– Поговорим после, – произносит хозяйка и идет к гостям. Юрии поворачивается лицом к стене, натягивает воротник пиджака на уши, делает вид, будто заснул. Но в его сердце кипит ненависть и злость, как к чужакам, так и к хозяйке – на нее он преданно батрачил со времени смерти ее мужа, вдвоем с нею, шагая бок о бок, ходил взглянуть на хлеба в поле, с нею совсем еще недавно ехал с ярмарки – они сидели так плотно привалившись друг к другу, что было тепло и приятно.
В задней комнате тем временем Либле уже успел извлечь из корзины питье и закуску, Киппель же смотрит на эти припасы с явным презрением. В конце концов, предприниматель вынимает изо рта сигару и молча мотает головой.
– Что с вами стряслось? – спрашивает звонарь с любопытством. – Чего это вы, господин Киппель, головой мотаете? Припасы‑то стоящие, верно ведь?
– Не могу сказать, чтобы набор был сделан с должным вкусом. К примеру, бутылка «Сараджева» с тремя звездочками, всеконечно, была бы тут к месту.
– Мне все одно, что ни пить, – замечает Ух‑Петух. – Я взял что подороже.
– Да‑а, – предприниматель усмехается с видом превосходства, – есть, правда, поговорка – «дорого да мило», но это отнюдь не всегда соответствует истине.
– Глядите‑ко, а я и не знал.
– Оно и видно, что не знали.
Однако Либле, – разумеется, опять старый и глупый и так далее, – столько‑то все же знает: все, что ни есть – дар божий, и друг его вроде как не нарочно привез не совсем то, что надобно. Оно вроде как городским господам виднее, где какие сорта и категории, но, поди ж, ухвати, ежели ты человек простой и дружбы с тонкими господами не водил. Ему, Либле, самому тоже вроде как все одно, что ни употребить, лишь бы оно поднимало настроение да радовало. Потому как он, – все еще такой же старый и такой же умный, – вроде бы где‑то слышал, будто хорошее настроение на 90% от христовой веры.
– Позвольте, господин льноторговец, вы не могли бы сказать, у кого вы учились? – внезапно спрашивает Киппель весьма деловым тоном. – Я знаю всех старых дельцов и во всех сферах.
– Я ни у кого не учился, – отвечает Ух‑Петух. – До всего, что знаю, дошел сам. Прежде я торговал лошадьми, а нынче хочу по части шерсти и льна попробовать. Может, дело пойдет – паунвереские мужики выращивают добрый лен.
Разумеется, в ответ на это Киппель подробно распространяется о своей блестящей торговой деятельности, на все лады расхваливая Носова и браня его беспутных сыновей. Этот застрявший во вчерашнем дне человек и в самом деле непоколебимо уверен, что золотое время, когда люди вообще и дельцы в особенности были хорошими, может быть лишь в прошлом. Почитая только старое, он напрочь отрицает способности более молодых людей, видя в них лишь яйцо, которое вознамерилось стать умнее курицы. Одностороннее существование этого человека замерло на мертвой точке, он, как впрочем и многие другие помимо него, видит лишь недостатки настоящего времени. Он лишен юмора, как и каждый добропорядочный городской обыватель, хватает за горло там, где надо бы похлопать по плечу или, когда это действительно требуется, дать совет; если же он бессознательно и вызывает порою улыбку окружающих, то не только своим безнадежно серьезным видом, но и такой же душой. Подобных ему еще и теперь можно увидеть на собраниях пожарников, в банках, среди старых домовладельцев и – во множестве – где‑нибудь в клубе онемеченных эстонцев. Даже Ух‑Петух‑Который‑Моложе обладает более гибкой душой, о старом же звонаре «Ристьяне» даже и говорить не приходится.
Хозяйка хутора Пуртсли приглашает, наконец, гостей к столу и просит простить, что у них самих сегодня угостить нечем, время послеобеденное, и она все же не решается предложить гостям остывший суп. Но если у господ есть время, она охотно что‑нибудь приготовит.
Нет, нет, нет! наперебой восклицают гости, только пусть и все прочие домочадцы тоже отведают того малого и простого, что они, Либле и Ух‑Петух, прихватили с собою. И пусть поверят: они явились не получать, – им просто‑напросто вздумалось прокатиться версту‑другую с ветерком. Отведав же две‑три стопки, звонарь проявляет настоятельный интерес, неужели и впрямь господин Киппель находится тут все еще с того самого времени, как он, Либле, встретил его на дороге от станции?
Да, с того самого. Хозяйка хутора Пуртсли – его ближайшая родственница, он намерен некоторое время отдохнуть тут, поправить свое здоровье.
С души звонаря – словно камень сваливается. Если они близкие родственники, дело в порядке. Дело с Ух‑Петухом более чем в порядке; тогда он, Кристьян, положит в карман сто рублей, купит себе и семье новую одежду и обувь, отдаст кое‑какие долги и отпразднует пасху по‑людски. Звонарь впадает в благодушное настроение и, подмигивая своим единственным глазом, рассказывает всякие паунвереские байки, затем понемногу, окольными путями поворачивает разговор в нужную сторону. Расхваливает достаток Ух‑Петуха, его мужественность, торговую сметку, добросердечие. Во всяком случае, тут речь идет не о каком‑нибудь молодом ветрогоне, который сегодня говорит «да», а завтра «нет». Какое там, этого бояться нет причин.
Чем пространнее разглагольствует Либле, тем румянее становится и без того румяная хозяйка хутора Пуртсли. Теперь уже не остается сомнения, какого именно льна домогаются торговцы из Паунвере. Нет сомнения также, что там, за дверью, ведущей в переднюю комнату, прислушиваются два настороженных уха, если не четыре, если не все шесть, – ведь кровать Юри тоже стоит неподалеку от дверей; Либле же – словно проповедь читает.
Предприниматель Киппель намешивает себе какой‑то неполноценный грог, попивает его с прохладцей, но слушает жадно. Наконец тщательно обсасывает свои усы досуха, проводит по ним ладонью и спрашивает с едкой усмешкой:
– Хорошо, но позвольте спросить вас, господин Либле, куда это вы выруливаете? Сдается мне, тут пахнет вовсе не покупкой льна, а чем‑то другим. Когда покойный Носов что‑нибудь закупал, он заводил речь именно о товаре, а не о собственной персоне. У вас же, как я понимаю, все наоборот.
– Какое там, господин Киппель, неужто же вы, ну… куда там… Ежели вы не осудите, так я еще чуток поговорю.
Либле – большой болтун, что верно, то верно, но тут уж ничего не поделаешь, таким его Бог создал. Толковый человек, разумеется, в двух словах высказал бы все, на что у звонаря половина дня уходит, но, видите ли – на все воля господня.
Либле закуривает новую папиросу, собирается с силами, чтобы продолжить свою речь, но в этот момент дверь, ведущую в переднюю комнату, бесцеремонно распахивают, и на пороге появляется трагическая фигура Юри. Батрак так бледен, что бледнее не бывают, глаза его глубоко запали, борода всклокочена. Сильные плечи дергаются, словно их сводит судорогой.
– А, Юри! – приветливо восклицает Либле. – Иди к нам, Юри, мы про тебя вроде, как позабыли. Иди, опрокинь стопку!
Юри несколько мгновений молча смотрит на Либле, затем сжимает руки в кулаки и хрипло выкрикивает одно единственное слово: «Вон!»

XII

Лутс живет на хуторе Рая, словно крыса в хлебном закроме, и уже начинает верить собственным ушам: да, есть еще на свете такой дом, который не гудит и не грохочет, как барабан, дом, где добрые друзья и верные соседи не предаются дни и ночи веселью, не стоят на голове, и не визжит под звуки рояля знаменитая певица, родившаяся в 1859 году, как и большая часть эстонских писателей старшего поколения. Нельзя не поверить, поскольку как наверху, так и внизу нет никого, кто какой‑нибудь сладкозвучной патриотической песней вынудил бы его бежать из дому. Лутс работает. Пишет вторую книгу повести «Весна» и время от времени читает какую‑нибудь новоиспеченную страничку Алийде, младшей хозяйской дочери, тогда как старшей – Тээле – он словно бы немного чуждается, при ее появлении отводит глаза и прячет исписанные листки.
Вот и в это знаменательное воскресенье, когда происходит описанное выше сватовство, Лутс сидит в «своей» комнате, курит, посмеивается про себя и снова пишет строчку‑другую. Дойдя до того места, где Тээле по отношению к Арно Тали выкидывает первые фокусы, писатель мотает головой, погружается в раздумье. Поди знай, стоит ли об этом? Тээле, правда, сказала, чтобы он не изображал ее больше таким голубочком, как в первой части, но… поди знай. Во‑первых, он тут гость и должен уважительно относиться к хозяевам дома, во‑вторых, в действительности все могло происходить не совсем так, как он себе представляет.
В это время раздается стук в дверь. Писатель, так и не пришедший ни к какому решению, бросает испуганный взгляд на двери и уже порывается спрятать записную книжку, однако видит, что вошедшую опасаться не следует.
– Вы, конечно, сердитесь, что я вам помешала, но я ничего не могу с собой поделать. Уже часа два я не нахожу себе места, все не решаюсь зайти, но теперь сил моих больше нет, я должна узнать, о чем вы написали дальше. Вчера вечером вы сказали, что скоро возьмете в оборот мою дорогую сестричку.
– В том‑то вся и загвоздка – как бы мне, чего доброго, не задеть вашу дорогую сестричку сильнее, чем можно.
– Но ведь Тээле сама сказала, чтобы вы ее больше не идеализировали. – Алийде подходит ближе. – Она даже хочет, чтобы о ней говорили и писали позаковыристее.
– Вот как! Ну, в таком случае почитаем. Это случилось как раз в то время, когда на хутор Рая возили бревна для нового дома; Арно Тали неожиданно вошел в комнату и обнаружил там Яана Имелика. Послушайте, что произошло дальше. «Арно глубоко уязвлен тем, что при его появлении Тээле внезапно становится злой, без всякого основания вырывает она ученическую доску из рук сестры (сестры!) и дергает последнюю за волосы, сестра с громким ревом залезает в кровать; затем Тээле хватает со стола несколько исписанных листков бумаги, со злостью разрывает их на клочки, швыряет под стол и бросает в сторону Арно два‑три взгляда исподлобья». Ну, каково? Во всяком случае, как вы видите, тут и о вас тоже ведется речь, вы же пожелали этого намедни. Но… мы можем это место и опустить.
– Зачем? Ничего ужасного я в этом не вижу. Она еще и теперь дергает меня за волосы, если я бываю в чем‑нибудь с нею не согласна. Правда, я больше не реву и в кровать не кидаюсь, но в те времена это, конечно, было более чем возможно. Задайте ей как следует и ничего не бойтесь. Покажите ей, наконец, ее настоящее лицо, может быть, тогда она изменится. В последнее время у нас идет настоящая война из‑за Тоотса, но поверьте, я вовсе не вмешиваюсь в их взаимоотношения – она всегда сама заговаривает об этом. А я, конечно, не могу без конца слушать, как все время сваливают вину на другого, начинаю возражать.
– Да‑а, и я еще ничего не сделал, чтобы помирить их, – хмурит Лутс брови. – Знаете, я разок наведывался на хутор Юлесоо, но не застал Йоозепа дома, по правде же говоря, если бы даже и застал, все равно вряд ли решился бы коснуться этого вопроса. Это деликатный вопрос, но я уверен, настанет день, и они все‑таки помирятся. Знаете… Нет, больше я сейчас не могу вам ничего сказать. Надеюсь, к тому времени, когда в Юлесоо будет готов новый дом, обстоятельства, по всей вероятности все же изменятся.
– Ну а если к тому времени не изменится сама Тээле?
– Будем надеяться, что изменится.
– Странное дело! Если бы я когда‑нибудь вышла замуж, я бы не смотрела, в каком доме придется мне жить.
– Здесь кроме дома есть еще и некая другая причина.
– Какая?
– Знаете… – хочет Лутс что‑то ответить, но в это мгновение дверь открывается и в нее входит собственной персоной молодой хозяин хутора Юлесоо. Окидывает комнату взглядом, бросает шапку на стул и с ходу говорит:
– Ну, мой школьный друг Лутс, кое‑кто обещал меня иной раз навещать, да, похоже, напрочь забыл свое обещание. Что ты тут поделываешь? Опять пишешь о страшных проделках Кентукского Льва?
– Да, да! – восклицает Алийде. – Прочитайте ему историю про Куслапа!
– Нет, нет, это не к спеху, лучше расскажи нам, Йоозеп, как поживает твой дом? –
– Мой дом, – отвечает Тоотс с ударением, – к осени будет готов. Никогда бы не поверил, что все так славно сойдется. Самый нужный для стройки материал, считай, почти весь привезен. С плотником я сегодня сторговался – тоже все не так‑то страшно, как я поначалу думал. Теперь мне надо разыскать Либле, но его нет ни дома, ни там, под той длинной крышей. Черт знает, где он болтается. Хотел его с утра пораньше кое‑куда послать.
Тут дверь тихонько приоткрывается, но Тоотс все же слышит это и, глянув на нее, вздрагивает, однако сразу же вынимает из кармана портсигар, предлагает Лутсу закурить, сам глубоко затягивается, тогда как его сильная, огрубевшая от работы рука дрожит.
– Кто это был? – спрашивает Алийде.
– Я не заметил, – мотает головой хозяин хутора Юлесоо.
– Я тоже не заметила, но знаю, кто. – И тихонько: – У нее отроду такая повадка, сначала тайком заглянет и только потом войдет. – И в сторону двери громко: – Входи, входи, Тээле, здесь чужих нет.
– Фуй, – доносится из другой комнаты, – будто я боюсь чужих!
Минуту‑другую в доме сохраняется тишина, затем слышатся приближающиеся шаги и в комнату входит старшая дочь хозяина хутора Рая, на лице ее – надменная усмешка, походка – спокойная и уверенная. Лутс засовывает рукопись в ящик стола и обменивается с Лийде быстрым взглядом, писатель чрезвычайно заинтересован – что же будет дальше?
– Ог‑го‑о, – произносит Тээле, – даже Йоозеп Тоотс из Паунвере к нам сегодня пожаловал… знаменитый Кентукский Лев!
– Да, я гоняюсь за Либле, нигде не могу его найти.
– Ну здесь‑то его и впрямь нет. – И, обращаясь к сестре: – Может быть и заходил, я не знаю.
– Нет.
– Неважно, – произносит Тоотс без всякого выражения, – вообще‑то я пришел сюда вовсе не Либле искать, зашел взглянуть, что поделывает мой школьный друг, и скоро отправлюсь восвояси.
– Школьный друг… школьный друг… Думаю, он все же состряпает тебе отменное блюдо. Только одного я никак не возьму в толк – почему он так старательно прячет от меня свои листочки?
– Что за интерес смотреть неоконченную работу, – бормочет Лутс. – Мы с Йоозепом строим наперегонки, поглядим, кто из нас быстрее закончит – он ли свой дом или я свою книгу. Однако при этом у Йоозепа есть большое преимущество: материал для его дома уже заготовлен, тогда как я собираю тут и там, все, что приходит на память.
Писатель смотрит на бывшую соученицу, на бывшего школьного друга, и ему вновь вспоминается давнишняя сценка из церковно‑приходской школы, он лишь недавно вставил ее в свою повесть.
…В школе перерыв на обед. Поев, Яан Имелик по настоянию Тоотса вынимает свой каннель и начинает играть. Мальчики плотным кольцом окружают музыканта и слушают внимательно, только что уши не шевелятся. Поодаль стоят девочки, перешептываются друг с другом, хотят, чтобы сыграли «рейнлендер».  Арно Тали, прислонившись к оконной раме, с нетерпением поглядывает то на музыканта, то на Тээле. Даже рябое лицо Тоотса, поначалу слушавшего игру Имелика более или менее спокойно, идет красными пятнами, словно он внезапно заболел корью, глаза его становятся еще круглее, ноздри раздуваются, и прежде чем кто‑либо соображает, что происходит, парень направляется к девочкам, отвешивает Тээле глубокий поклон, приглашает ее на танец. «А теперь давай быстро польку! – кричит он музыканту. – Я пойду танцевать с невестой Арно Тали!» Всеобщий смех, восклицания. Забывают о кистере и о школьном учителе, смотрят на Тоотса, как на героя. Лицо Тээле становится огненно‑красным от стыда, она бормочет неприятному кавалеру слова угрозы и пытается спрятаться за спинами девочек, но Тоотс, обуреваемый жаждой танцевать, хватает ее за руку, вытаскивает на середину комнаты – и начинается такой танец, какого никто прежде не видывал. Тоотс скачет как шальной, чуть ли не волоком тащит Тээле следом за собою, выкидывает такие коленца, что все только диву даются. Сопровождаемый взрывами смеха, танцуя, он продвигается все дальше и дальше, пока не оказывается возле порога комнаты кистера. В то же мгновение коварная дверь распахивается, танцующие обо что‑то спотыкаются и со всего размаха налетают прямо на брюшко Коротыша Юри. В результате – пыхтение и кряхтение, и мелькание задранных ног в дверях, даже кругленький кистер потерял равновесие, охает где‑то между печкой и стеной, застрял там – и ни взад, ни вперед.
И вот теперь те самые, враждебные друг другу танцоры – муж и жена! Какими окольными бывают порою пути жизни… прямо, как речи звонаря Либле. Мало того, молодые уже успели вступить в конфликт! И если они снова помирятся, то это будет еще один, очередной ход. «Вот и тянется эта земная жизнь, – вздыхает наконец Лутс про себя, словно старая почтенная тетушка, – виляет туда‑сюда, будто тропинка в зимнюю пору».
– И все же, – снова спрашивает Тоотс, – почему ты, Лутс, не приходишь меня проведать?
– Ах да. Видишь ли, во‑первых, я заходил разок. Во‑вторых – позволь мне немного похвастаться! – я сейчас с головой ушел в работу, и, в‑третьих, разве не естественнее, чтобы навещал нас ты? Я ждал тебя каждый день, думал, вот‑вот придешь, должен придти. А теперь… право слово, если бы я сам не присутствовал на свадьбе, я бы не поверил, что вы – муж и жена.
– Мы с Йоозепом играем в Утреннюю Зарю и Закат, – замечает Тээле с усмешкой.
– О‑о, это куда как красиво и оригинально, но вы играете не по правилам. Заря и Закат встречаются друг с другом через каждые двадцать четыре часа, а я живу здесь уже Бог знает как давно, однако вижу только Зарю. Что же случилось с Закатом?
– У Заката сейчас много работы, – мотает Тоотс головой, – А будет еще больше. У Заката нет времени. Он сейчас на хуторе можно сказать один, должен поспевать всюду. От матери еще кое‑какая помощь есть, что же до отца – так за ним самим уход нужен. Тяжелые времена. Зато, когда они наконец пройдут, как проходит все, останется хотя бы утешение, что совладал с ними собственными силами.
– Да, кто бы мог в школьные годы предположить, – произносит госпожа Тоотс, – что из Йоозепа получится такой крепкий хозяин. Кистер может ставить тебя в пример теперешним ученикам.
– Да что там, с этим, может, не стоит спешить, я ведь только еще начинаю и пока что ничего особенного не сделал.
– Стало быть, главное – еще только впереди! Обратите внимание, Лутс, и хорошенько запомните на будущее, чтО он такое есть – Йоозеп Тоотс! Годика через два он наверняка станет либо волостным старшиной, либо главным судьей, а то и церковным старостой. И имейте в виду – всего этого он достигнет своими силами. Впредь вы должны писать о нем совершенно иначе, не так, как в повести «Весна»!
– Отчего бы и нет, отчего бы и нет, – соглашается Лутс со словами Тээле, – всё может случиться. Всё может случиться. Кто‑то сказал: «Человек видит лишь, что у него под носом, да и то не всегда, ибо часто спотыкается и ломает ноги». Но во время нашего разговора в голову мне пришла хорошая мысль – а что, если нам взять да и прогуляться до Паунвере? – И про себя добавляет: – «Может быть тогда мы найдем более или менее общий язык». – И опять вслух: – Я во всяком случае от всей этой «Весны» и всего иже с нею на сегодня выдохся и с удовольствием бы проветрился в компании старых друзей. Может статься, даже и в Юлесоо заглянем.
– Ой, это было бы замечательно! – радостно восклицает младшая дочь хозяина Рая.
– Да и я ничего не имею против, только вот Йоозеп не сможет пойти вместе с нами – ему надо искать Либле.
Тоотс меряет жену серьезным взглядом, и его огрубелая рука опять дрожит. Хотя внешне он спокоен, нервы его взвинчены до предела.
– Ну, с Либле успеется, – высказывает свое мнение Лутс. – Возможно, он попадется нам навстречу, тогда и искать не надо будет. Человек ведь не иголка и не кошелек с деньгами, чтобы потеряться и – концы в воду.
– Но вы же видите, Либле для него важнее, чем все мы вместе взятые. Зачем же принуждать человека, пусть себе ищет, кого надо.
– Да, Либле и впрямь единственный мой помощник и советчик, – произносит хозяин Юлесоо, и в голосе его слышится дрожь, – его стоит искать. Стало быть, мне, похоже, лучше уйти, чем выслушивать тут всякие подковырки.
Тоотс кивает находящимся в комнате и направляется к дверям. Молодая жена смотрит ему вслед с горькой усмешкой и говорит: – Иди, иди, иди! Кто тебя держит!
Лутс бросает на Тээле просительно‑укоризненный взгляд, поднимается со стула и идет следом за Тоотсом. Догоняет школьного друга в прихожей, кладет руку ему на плечо:
– Погоди, Йоозеп, успеется. Пойдем назад, я хочу поговорить с тобой.
– Нет.
– Пойдем, пойдем.
– Нет. Поговорить можно когда‑нибудь в другой раз. Приходи в Юлесоо, там наговоримся вволю. Между прочим, я понимаю, зачем ты зовешь меня обратно, но это пустые хлопоты. Ты же и сам прекрасно видишь – ничего тут не исправить, не залатать. Что есть, то есть.
– Послушай, по крайней мере, что я тебе скажу!
Лутс что‑то шепчет Тоотсу на ухо, затем спрашивает громко:
– Может быть, ты и не знаешь этого?
– Какая разница, – Тоотс пожимает плечами. – Что я могу поделать. В таком состоянии бывали и до нее, но все ж таки оставались людьми. Со мной обращаются, как с паяцем.
– Ну пойдем же обратно! Будь благоразумным, в школе ты всегда советовал это другим. Не разводи канитель. Пошли на прогулку, вот увидишь, у вас у обоих настроение станет лучше.
– Нет, во всяком случае, не теперь.
– Не будь дураком!
– Да какой я дурак! Дуракам везет. У меня везения нет, стало быть, я не дурак. Может, прежде был, а теперь – эти два месяца добавили мне ума больше, чем дала вся жизнь.
– Но, Йоозеп, неужели ты не знаешь – тот, кто умнее, уступает.
– Но неужто ты, Лутс, не знаешь, что тогда ему придется уступать всю жизнь? А еще считаешь себя писателем и благоразумным человеком.
– Не забывай, в жизни твоей жены сейчас – чрезвычайный период, теперь ты должен себя немножко, как говорится, скрыть.
Тоотс немного думает, пожимает плечами, чешет подбородок, и его школьный друг уже уверен, что он все же вернется. Но в это время в прихожую выходит также Тээле и восклицает:
– Пусть себе идет, пусть идет! Заходите в комнату, Лутс, не мерзните! Ему надо идти, не задерживайте его!
Лутс делает в направлении Тээле отстраняющий жест, дергает Йоозепа за рукав и тихо говорит: – Пошли, пошли!
– Нет. Теперь ни за что.
– Хорошо же, но тогда я представлю тебя в «Весне» таким монстром, что ты сам себя не узнаешь.
Тоотс пожимает плечами, вырывает руку и, не говоря ни слова, уходит. Идет и думает: долго ли может продолжаться такое положение, когда раны его сердца, едва они начинают затягиваться, вновь и вновь расковыриваются. Он уже стал уставать от этого, его дела и хлопоты теряют всякий смысл, не хочется больше видеть ни старого, ни нового дома, – взять бы, да и умчаться назад в Россию, как было задумано еще прошедшим летом. Ради чего он тут сбивается с ног, делая из себя посмешище для всей деревни? Но то, о чем ему только что сказал Лутс, для него, Тоотса, новость. Ежели это правда… во всяком случае… надо это учесть и еще раз попытаться так или иначе помириться с Тээле.
Но почему Тээле сама не заговорила с ним об этом? В романах такие моменты для причастных к делу людей, как правило, становятся самой большой радостью. И что за проклятие над ним тяготеет – вечно‑то он получает сведения о себе и о своей жене из чужих рук.
Дойдя до перекрестка дорог, Тоотс, уже поворачивая к своему хутору, вдруг замечает, что от дома колбасника плетется какой‑то человек, что‑то кричит и машет руками. Ну, так и есть – он самый, полупьяный Либле.
– Ох‑хо, погодите, господин Йоозеп, у меня важные новости!
– Ты шагу не ступишь без важных новостей. Выкладывай их быстрее, тогда я скажу, что тебе завтра утром надо сделать.
– Быстрее… Какое там, кто ж об этаком может рассказать быстро. Ездил я нынче свататься с Ух‑Петухом, вы его знаете, туда, на хутор Пуртсли.
– Всюду‑то ты поспеваешь! Вечно‑то ты свой нос в чужие дела суешь! Тебя дома жена и ребенок ждут, нет, чтобы иной раз побыть с ними хотя бы часок.
– Оно вроде как верно, дорогой господин Тоотс, только я сейчас в аккурат к дому путь и держу. До вечера я со своими домашними успею накалякаться. А знаете, кого мы на хуторе Пуртсли застали? Старого торговца Носова. Знаете, того самого…
– Знаю, знаю, давай, рассказывай дальше!
– Ну, куда там, вино у нас с собой прихвачено и все такое. Ели, пили, а того не ведали, что батрак Юри вроде как норовит хозяйку хутора Пуртсли за себя взять. Заладил одно – вон, и все тут! Мы еле ноги унесли. Прыгнули в сани – и пошел!
– Ну и как, стал ты теперь умнее?
– Какое там, с чего это мне умнеть, но одно‑то я вроде как уразумел: больше я на хутор Пуртсли ни ногой. Старина Ух‑Петух схлопотал от Юри тумака в спину – всю дорогу сопел. Вино и закуска – все там осталось, не до того было, чтобы забрать.
– Об этом ты, ясное дело, больше всего жалеешь?
– Жалко, а как же. Но одну початую бутылку я все ж таки успел ухватить. Вот она, туточки, может, желаете отведать?
– Оставь! Лучше скажи, куда этот Носов делся?
– Ох‑хо, Носов скакнул на запятки саней, хвать меня за шею, вцепился чуть не зубами. И ну кричать. Ух‑Петух мужичок крепкий, что твой бык, но куда там – давай лошадь нахлестывать. Нет, ну откуда ж нам было знать, что этот батрак Юри такой бешеный, и бушевать горазд. Господь упаси, до чего бешеный! Куда там, по дороге еще перевернулись, лошадь понесла, Носов потерял шапку…
– Хорошо, хватит уже. А где Носов сейчас?
– Носов пошел в Юлесоо. Купили ему в лавке какую‑никакую шапку для езды на велосипеде, натянул он ее на голову и пошел.
– Понятно. Ступай теперь домой и приходи ко мне завтра пораньше. Хочу послать тебя на мызу. Может, и сам поеду с тобою, на второй лошади.

* * *

– Ну вот! – Лутс входит в комнату и сожалеюще разводит руками. – Теперь мы потеряли возможность приятно провести вечер.
– Фуй, – возражает госпожа Тоотс, – неужто вы надеетесь на приятный вечер или приятное утро тут, в Паунвере?! Это такое скучное гнездо, где бесполезно что‑нибудь предпринимать. Самое злопыхательское место не только в Эстонии, но и во всем мире. Вы, конечно, вольны по впечатлениям юности писать о нем всякие чувствительные истории, но в действительности жизнь в этих краях совершенно иная. Вообще, писатели – народ довольно‑таки странный: то ли они недостаточно знают жизнь, то ли не осмеливаются изображать ее такой, какой видят… даже и те, кого считают истинными реалистами. Вечно‑то впадают они в сентиментальность и пытаются идеализировать то одного, то другого героя, да и саму жизнь. В конечном же итоге, положительное, по их мнению, свойство какого‑нибудь действующего лица на поверку оказывается всего‑навсего обыкновенным эгоизмом.
– Ог‑го‑о! – младшая сестра усмехается.
– Что – «ог‑го‑о»? Я вправе так говорить, я на белом свете делала и то и другое: и жила, и читала книги. Сравнение напрашивается само собой… если у тебя мало‑мальски трезвая голова. Ты, Алийде, конечно же, не можешь рассуждать о таких вещах.
– Правда? А если кое‑кто настолько однобок, что во всем винит только других, тогда как сам ничуть не лучше тех, кого поносит?
– Много ты понимаешь! – Тээле краснеет от раздражения. – Иди‑ка ты…
– Стоит ли идти так далеко. – Лутс закуривает папиросу. – Думаю, будет лучше, если мы попытаемся спасти то, что можно спасти. Давайте‑ка для начала выйдем на улицу, побродим немного, рассеемся, а там будет видно, во что это выльется. Здесь, в задымленном помещении не место для долгой беседы.
– А‑а, понимаю, – кивает госпожа Тоотс головой, – вы хотите отвести нас в Юлесоо. Между прочим, это весьма похвальное желание, но будьте уверены – номер не пройдет! Еще того не хватало, чтобы я за ним бегала!
– Нет, госпожа Тоотс… – хочет что‑то сказать лысый писатель, но молодая женщина, рубанув рукой воздух, нетерпеливо перебивает:
– Оставьте же, наконец, это «госпожа Тоотс»! Неужели вам трудно называть меня, как прежде, Тээле? Не думайте, будто я настолько тщеславна, что хочу непременно быть какой‑нибудь госпожой. Конечно, и я тоже называла вас «господин», но ведь и это была та же рисовка. Останемьтесь же между собою теми, что мы есть.
– Хорошо! С радостью! Итак, дорогая Тээле, у меня отнюдь не было такого плана – склонить вас немедленно идти в Юлесоо. Отвести же я и вовсе не в состоянии. Я всего лишь намеревался совершить пешую прогулку в знаменитую деревню Паунвере.
– Это другое дело. Но все равно я сейчас не могу вам ответить ничего определенного. Пойду и подумаю, как поступить. – И, направляясь в другую комнату, уже с порога Тээле добавляет: – У меня нынче такое дурное настроение, я готова разругаться с первым встречным.
– Не беда, пройдет, дорогая Тээле, – успокаивает ее писатель. – Не беда, пройдет. Имейте в виду, что пройдет.
Тээле пожимает плечами и закрывает за собой двери. Младшая сестра смотрит ей вслед и с усмешкой произносит:
– Два жернова из крепкого камня муки хорошей не смелют.
– И впрямь не смелют, – мотает Лутс своей безволосой головой. – Не смелют. – И после некоторого молчания добавляет: – Но как только их взаимные намерения прояснятся, все опять пойдет как по маслу. Я так думаю. А как вы, Лийде, думаете?
– Гм, не знаю, что и сказать, – пожимает Алийде плечами, – мне только одно ясно: они бодаются, словно два козлика на узком мосточке. Стоит одному свой напор ослабить, как другой наступает с новой силой. И еще я могу сказать почти уверенно: хоть Тээле мне и сестра, но ее вины во всем этом больше.
– Такое беспристрастие не часто встретишь. Обычно же…
– Но что мне, по‑вашему, делать? Вслепую накидываться на Тоотса? Подстрекать Тээле?
– Нет, нет! Я просто похвалил вас, Алийде. И если…
Лутс закуривает новую папиросу, смотрит в окно на заснеженный двор и чешет нос. Думает. Вдруг в голой голове писателя мелькает некая странная мысль, он успевает ухватить ее вовремя и теперь пытается развить.
– Что вы собирались сказать, господин Лутс? Вы, кажется, не договорили.
Лутс вскидывает брови, едва заметно улыбаясь.
– Да, я, действительно, собирался кое‑что сказать, но надеюсь, Алийде, вы меня простите, если это останется несказанным.
– Почему же несказанным? Мне не нравится, когда человек начинает что‑нибудь говорить и не договаривает до конца. Прошлым летом у нас была служанка Луизе. У нее была такая привычка, – крикнет издалека: «Слушай!». Ты ждешь, что же она скажет, а она больше и словечка не произнесет. А спросишь, что же она собиралась сообщить, ответит: «Ах, лучше я ничего не скажу». Я всегда злилась на эту служанку и даже невзлюбила ее.
– Хорошо же, ради того, чтобы в ваших глазах не уподобиться этой Луизе, мне волей‑неволей придется сказать. Но я смогу это сделать лишь при одном условии.
– Ну?
– Убавьте мой возраст… лет на десять.
– Ваш возраст убавить… лет на десять? Как же я могу это сделать?
– В том‑то все и дело. Я сам тоже не могу.
Младшая хозяйская дочь упирается своими округлыми локтями в стол и вопросительно смотрит на городского гостя. Молчит. Но в мозгу ее вертится одна и та же мысль: к чему это он клонит, при чем тут эти десять лет? Что общего между его возрастом и ссорой Тээле с Тоотсом?
– Хорошо, – произносит она, наконец, – допустим, вы стали на десять лет моложе, чем на самом деле – теперь говорите!
– Гм – допустим! Разве же это что‑нибудь изменит. Всё равно ведь я остаюсь точно таким же старым – как какое‑нибудь небесное тело.
– Ну и что с того? Зато именно люди постарше могут говорить больше молодых. Вы же только что слышали, как мне не разрешили и словечка в разговор вставить потому, что я чересчур молода.
– Ну, так и быть, скажу… но не сегодня. Когда‑нибудь позже. Время терпит. Да и не очень‑то все это интересно, вы ничего не потеряете, если даже разговор вообще не состоится.
– Нет, с этим я не согласна. Вы должны все сказать именно сегодня, сейчас!
– Гм, гм… – Лутс кладет свою ладонь на руку Алийде. – Оставим на завтра, дорогой дружок. Завтрашний день будет длиннее сегодняшнего, дело идет к весне.
– Сегодня, сегодня! Сейчас!
Писатель снова почесывает нос, бросает пытливый взгляд на ведущую в соседнюю комнату дверь, за которой недавно скрылась старшая хозяйская дочь, и, кашлянув, произносит:
– Право слово, ничего особенного я сказать не собирался. Хотел только заметить, случись когда‑нибудь подобная история, к примеру, с нами, мы бы наверняка были по отношению друг к другу полностью справедливыми.
Алийде приходит в некоторое замешательство, довольно долго осмысливает эти слова, затем спрашивает:
– Какая история? Я вас не совсем поняла.
– Видите ли, если бы мы когда‑нибудь… вступили в брак, и подобная история случилась бы с нами, мы бы, бесспорно, постарались друг друга понять, не стали бы мериться силами.
На этот раз хозяйская дочь смущается заметно сильнее, снимает локти с письменного стола и отступает на шаг.
– Не правда ли? – спрашивает Лутс и быстро добавляет: – Но ведь я говорю – если бы такая история случилась, то… Но само собой разумеется, ничего подобного никогда не произойдет, для этого я уже слишком стар – словно небесное тело, словно месяц.
Алийде фыркает и быстро исчезает за дверью. Лутс остается один, вначале обводит взглядом комнату, затем вперяет его в пол, будто ищет дыру, в которую можно было бы провалиться. Ну вот, своей болтовней он спек себе этакий румяный пирожок, который не вдруг‑то и разжуешь! Вместо того, чтобы помирить других, сам выкинул штуку. Теперь обе дуются – Тээле на Тоотса, Алийде на него, Лутса. Хорошенький танец получается, под стать Овсяному Яану. Пребывал бы и дальше в роли старой тетушки, хоть какое‑нибудь дело на этом свете довел бы до конца! Но нет, видишь ли, надо было соваться со своими объяснениями, мол, смотрите – я не такой, как иные, я стараюсь понять, стараюсь быть справедливым. И писатель едва слышно бормочет себе под нос: – Что ты понимаешь, старая моль?! Ну скажи, что ты понимаешь?
Тут дверь за его спиной отворяется, входит Тээле, на лице ее – улыбка.
– О чем это вы тут разговаривали с Алийде?
– Кто? Когда?
– Только что. Алийде пришла в свою комнату, уткнулась в подушку и давится смехом, будто ума лишилась. Мне в ответ – ни слова. Сначала я думала, плачет, а она скалит зубы, словно с цепи сорвалась. Что вы ей сказали?
– Да ничего. Почитали немножко «Весну».
– Нет, нет! «Весну» вы ей и прежде читали, но она никогда так не смеялась, даже слова произнести не может.
– Что же это я сказал… – писатель разводит руками. – Что я, собственно, сказал? Ничего такого, чтобы… Ах да, дал ей обиняком понять, что я бы лично старался быть покладистее, если бы когда‑нибудь… ну, так… знаете…
– Не знаю, – мотает Тээле головой. – Думаю, вы просто‑напросто проезжались на мой счет – так оно скорее всего и есть. Остается вопрос – кто из вас был заводилой?
– Н‑не‑ет! – Лутс делает руками протестующий жест. – Про вас – ни слова. – И обращается к появившейся на пороге Алийде, глядя на пылающие щеки которой, действительно, трудно понять, плакала она или смеялась. – Ну, скажите, Алийде, разве мы проезжались на счет Тээле?
– Кто это сказал?
– Нас подозревают.
– Нет, не проезжались.
– Странно, – произносит Тээле, – о чем же вы в таком случае говорили? Я бы не допытывалась, но ведь и мне тоже хочется немножко посмеяться. Если это не секрет, отчего вы не говорите?
– Да так… вроде бы немножко дико, – Лутс обменивается с Алийде многозначительным взглядом. – Секрета нет, но – дико.
– Ну и что с того?! Мы ведь уже не в школе, где из‑за всякого пустяка начинали дразнить.
– Но, Тээле, вам придется порядком посмеяться.
– Именно этого мне и хочется.
– Будьте осторожны!
– Ах, чего там! Выкладывайте!
– Так и быть, – собирается Лутс с духом. И про себя добавляет: «Будь что будет!»
Наступает недолгая тишина, во время которой городской гость все еще собирается с духом и колеблется, тут Алийде прижимает палец к своим губам и шепчет: – Тсс!
– Да замолчи ты! – Тээле топает на сестру ногою, однако решимость уже окончательно покидает Лутса, и вместо того, чтобы сказать правду, он начинает нести околесицу, рассуждает о том, о сем, и, поди знай, о чем еще. Госпожа Тоотс слушает его с молчаливой улыбкой, наконец, мотает головой и произносит:
– Знаете ли, мой дорогой школьный друг, в письменной форме вы врете куда убедительнее, чем в устной.
– Как? Как? – бормочет Лутс, изображая возмущение, но сразу же умолкает, закуривает новую папиросу и, наморщив лоб, смотрит в окно. – Так и быть, – произносит он в конце концов со вздохом, – придется признаться в своем грехе. Подойдите поближе, дорогая подруга по школе, сядьте на этот стул и слушайте. – И обращаясь к Алийде, которая в этот момент покашливает – кхм, кхм! – добавляет: – Ничего не попишешь, я эту кашу заварил, мне самому ее и… – Затем вновь – к Тээле: – Я сказал давеча вашей сестре, что, будь я на десяток лет моложе, тогда… тогда…
– Что – тогда?
– Тогда я, как принято говорить, просил бы ее руки.
Младшая хозяйская дочь исчезает со сцены, точно тень, и прикрывает за собою дверь.
– Только‑то?! – удивляется Тээле. – Что же тут дикого? Над чем я, собственно, должна смеяться? Ничего смешного не вижу. Думала, услышу Бог весть какие диковинные вещи, и вот тебе на! Правда, в ваших словах, дорогой школьный друг, мне и впрямь кое‑что кажется слегка противоестественным, я это за вами замечала и прежде…
– Что же?
– Вы любите кичиться своим возрастом, разыгрываете среди нас, почти ваших сверстников, какого‑то дедушку.
– А это? – писатель дотрагивается ладонью до своей лысины.
– Это? Я уже на рождественских праздниках говорила вам, что именно думаю об этом. Не надо кокетничать – никакой трагедии тут нет. Что же касается Алийде – если вы, действительно, говорите правду, то и я тоже хотела бы вам кое‑что сказать.
– Правду! – Лутс стучит по столу. – Говорите!
– Незачем вам ни уменьшать себе лета, ни прибавлять, довольствуйтесь тем, что имеете. Если в принципе Лийде захочет за вас пойти, она вовсе не такая глупая, чтобы придавать значение тому, моложе вы или старше на несколько лет. Конечно, если вы сами колеблетесь и сомневаетесь, тогда… ведь не может девушка броситься вам на шею! Хотя есть и такие девицы, которые… Знаете, как Кентукский Лев просил моей руки?
– Нет. А как?
– Он вообще не просил. Это я просила его руки.
– Ну‑ну‑у! Такое я слышу впервые. Это так же оригинально, как игра в Зарю и Закат. Расскажите же, право, если это не тайна.
– При чем тут тайна! Это вы, мой дорогой школьный друг, из всякого пустяка тайну делаете.
Госпожа Тоотс берет со стола карандаш, рисует на бумаге какие‑то крючки и закорючки и вкратце рассказывает историю сватовства… но не Йоозепа Тоотса, а своего. Это произошло летом, на дороге в деревню Канткюла. Кентукский Лев сопел и пыхтел, как плохая погода, прежде чем смог наконец вымолвить слово, прежде чем произнес свое «да». В тот раз он и впрямь был вполне славным парнем, не таким упрямцем, какой сейчас. Нельзя сказать, чтобы она, Тээле, Бог знает как горячо его любила, но все же… тогда Йоозеп ей нравился.
– А теперь? А теперь? – спрашивает Лутс. – Как же это вышло, что теперь…?
– Теперь… Так ведь вы и сами видите, каковы дела теперь. Времена меняются, и вместе с ними меняются люди.
– А разве никак…
– Нет, – машет Тээле рукой, – оставим этот разговор. Об этом сегодня уже достаточно говорилось. Более чем достаточно. Лучше продолжим другой – он интереснее.
– Какой? Ах, этот… Ну да…
– Если хотите, я буду посредником. Это дело простое, проще некуда, и я уверена, что Лийде…
– Нет, нет, – передергивает писатель плечами. – Время терпит. К чему такая спешка! Мы так напугаем бедняжку, что она и на глаза показаться нам не посмеет. Нужна постепенность.
– Ну, если вы так считаете, дорогой друг, то я могу вас уверить, вы относитесь к этому вопросу несерьезно. Стало быть, вы лишь пошутили и хотели, как Лийде, так и меня поводить немного за нос.
– Но, Тээле, кто же такими вещами шутит! Нет, ничего подобного.
– Тогда чего же вы ждете? Пусть же, наконец, наша монотонная жизнь немного оживится. Сидите спокойно (да смотрите, не вздумайте сбежать!), а я сейчас приведу Лийде сюда, и выясним все до конца. Я не выношу, когда играют в жмурки или ходят, словно кошка вокруг горячей каши.
– Погодите же, Тээле, дайте мне… дайте мне немного придти в себя. Я сейчас и слова не смогу вымолвить.
– Приходите, приходите. У вас будет достаточно времени придти в себя, пока я хожу за Лийде.
Тээле убегает, с силой захлопывает за собою дверь, оставляет школьного друга в такой критический для него момент в совершенном одиночестве. Снова смотрит Лутс в пол, – не появилась ли там за это время дыра, и мысленно рассуждает, примерно так:
«Смотри‑ка, человече, с чего начался разговор и чем закончился! Если это не сон, то это могло бы сном быть. Ну и характерец, ну и причуды у моей дорогой бывшей соученицы! Вот наваждение!»
И перед глазами Лутса возникает картина жизненных будней с их денежными и прочими деликатными проблемами. Взять того же Тоотса – каким бы он ни был, у него, по меньшей мере, есть хутор и жилище, да еще и второй дом строится, а что имеет он, Лутс? Куда поместит свою жену он, если даже и Тоотс в страшном затруднении? Ох, горе горькое! Да, Алийде, конечно, чудесное дитя, но… но…
Открывается дверь, и Тээле втаскивает за руку свою младшую сестру в комнату.
– Видишь ли, Лийде, мой школьный друг Лутс просит твоей руки, хочет, чтобы ты стала его женой – отвечай скорее, согласна ты или нет.
– Отпусти же меня, Тээле! – Лийде прикрывает рукой глаза. – Отпусти! Отпусти! Что ты меня дергаешь?!

XIII

Примерно через полчаса Тээле, Лийде и Лутс выходят из вместительного дома хутора Рая. Лийде выглядит испуганной или, если можно так выразиться, несколько взъерошенной и старается держаться за спиной старшей сестры.
– Куда же мы, прежде всего, направимся? – спрашивает Тээле у школьного друга.
– Может быть, спустимся с кладбищенской горки, а там видно будет.
– Так и быть, идемте, да больше и некуда идти. – И, обращаясь к Алийде, Тээле добавляет: – Смотри, сестренка, не отставай, возможно, ты мне сегодня еще понадобишься.
Они проходят мимо березняка и старой ивы с корявым стволом, все трое чуть ли не одновременно бросают взгляд в направлении хутора Сааре, но думают ли они также об одном и том же – остается тайной. Во всяком случае, Лутс остро подмечает все окружающее, словно опасается, как бы не заблудиться на обратном пути. А Тээле внезапно вспоминает об одном хмуром зимнем утре… когда‑то давно.
Вдруг из‑за вершины кладбищенской горки показываются – вначале одна голова, затем вторая и напоследок еще и третья. Первая – ярко‑огненная и горит в лучах заходящего солнца, словно красный мак, вторая – черная, третья – тоже черная.
– Кто это там… – медленно произносит писатель, заслоняя от солнца глаза рукой, – прежде я их вроде бы не…
– Ха‑ха, – смеется Тээле, – подойдите, подойдите же поближе и рассмотрите их повнимательнее, а я потом растолкую вам, кто это. Одного вы, конечно же, знаете и даже очень хорошо, а двоих других постарайтесь рассмотреть как следует. Может быть, когда‑нибудь пригодятся… для десятого издания «Весны» или «Лета».
Лутс, похоже, хочет что‑то ответить на этот камушек в свой огород, но писатель сегодня в необычайно хорошем, даже можно сказать, приподнятом настроении, поэтому он лишь гладит разок свои усы и думает, примерно в духе Кристьяна Либле: «Хорошо же, я сначала все чин‑чином выслушаю, а уж после и отвечу чохом».
Обе компании медленно приближаются друг к другу, но так как приближаются обе, это происходит довольно быстро. Наконец Лутс тихо произносит: – Дорогой школьный друг Кийр… с двумя девицами! – И еще тише: – Откуда у него их столько?!
– Погодите же, погодите, – отвечает госпожа Тоотс, – имейте терпение.
Лутс, как горожанин и писатель, хочет быть вежливым… быстро приподнимает шапку и здоровается прежде, чем Кийр успевает решить, здороваться ли вообще.
– Здрасьте! – отвечает портной, выпячивая губы трубочкой, однако несколько мгновений спустя добавляет уже заметно приветливее:
– А‑а, школьный друг Лутс тоже, оказывается, в наших краях! Но как вы…
Портной подходит ближе, протягивает руку, ждет, чтобы его спутницы немножко отошли и спрашивает снова:
– Но как вы здесь оказались?
– Ну, это дело нехитрое.
– Да, это и впрямь не Бог весть что. Надолго останетесь?
– Да, думаю задержаться.
– Живете все время в Рая?
– Да, до сих пор жил на хуторе Рая.
– Да‑а, да‑а, – Кийр усмехается й кивает головой, – мне говорили, что вы на хуторе Рая живете, что заняты сочинительством, пишете повесть о школе или как ее там. Но послушайте, мой друг, что я вам скажу: заходите иной раз ко мне, когда выберется время, услышите такое, о чем и не догадываетесь. Догадываться‑то, может, и догадываетесь, но твердо не знаете. Вы знаете далеко не все, что известно мне. Это ведь и других касается, дорогой друг, не думайте, будто только одного меня… ну, так…
Кийр смотрит вслед Помощнику Начальника Станции и Клодвигу, показывает на них рукой, продолжает:
– Жаль, что они так далеко отошли, я бы вас познакомил – та, что выше, моя невеста, она портниха, живет неподалеку, под горкой, в доме булочника. Славный человек… с тихим, покладистым характером… во всяком случае, не чета бывшей жене Йоозепа Тоотса.
– Как это – бывшей? – пугается Лутс.
– Хи‑хи! – хихикает портной, – уж будто вы сами не знаете, дорогой школьный друг! Может, вам кое‑что известно еще и получше, чем мне, вы же с нею в одном доме живете. Вы только делаете вид, будто не знаете, стараетесь всё к добру повернуть, как нас катехизис учит. Но хватит об этом на сегодня. Приходите к нам, тогда и поговорим. Видите, и ваши, и мои спутницы уже далеко отошли, надо догонять. Будьте здоровы, дорогой школьный друг, и непременно заглядывайте. Та, вторая, что идет рядом с моей невестой, та, что покороче, это ее сестра – она вязальщица кофт, тоже живет тут же, под горкой, в доме булочника.
– Ну, мой друг, – интересуется Тээле, когда Лутс догоняет своих спутниц, – теперь, кажется, вы и сами узнали, кто они?
– Да. Невеста Кийра и ее сестра, живут тут же, под горкой, в доме булочника.
– Так оно и есть. Что Кийр еще сказал?
– Ну, так… Велел передать вам привет.
– Привет – мне, ха‑ха‑ха! Кийр велел передать мне привет! А смерти и адских мук он мне не пожелал?
Прогуливаясь, компания проходит еще некоторое расстояние, и тут навстречу ей попадается собственной персоной старый Кристьян Либле – с ног до головы сват, как он сразу же похвастался. – А‑а, где господин Тоотс, что ли? – Да, он, Либле, и впрямь видел его, только‑только разговаривал с ним на перекрестке. Пошел домой и велел ему, Либле, быть у него спозаранку. Ежели они наметились в Юлесоо, так застанут там еще и господина Носова, который… Но нет, о Носове он больше ни словечка. Ежели тот сам все расскажет, это его самоличное дело, но Кристьян Либле не любит всюду совать свой нос и всюду запутываться, как рак в кудели. Он, Либле, идет теперь домой – ик! – положит обувку обсохнуть и наружу не высунется до завтрашнего утра… ежели Бог даст жизни и здоровья. Произнеся все это, Либле отвешивает вежливый поклон обитателям хутора Рая и неверной походкой направляется вверх по кладбищенской горке.
– А ведь и вправду, – говорит Лутс, обращаясь к Тээле. – Давайте, заглянем ненадолго на хутор Юлесоо, посмотрим, что поделывают там Кентукские Львы и Носовы. Это гораздо интереснее, чем идти в деревню себя показывать.
– И ноги бы моей там не было, – отвечает бывшая соученица писателя, – не будь у меня в запасе такой новости. Очень уж хочется увидеть, какая физиономия будет у Йоозепа, когда он обо всем этом услышит.
– О чем именно?
– О том, что Лутс станет его свояком.
– Ах так… ну да, – бормочет писатель в то время, как младшая дочь раяского хозяина внезапно отстает на несколько шагов.

* * *

Тоотс и Киппель сидят в Юлесоо на груде бревен и беседуют. На голове предпринимателя и несостоявшегося жениха странная велосипедная шапочка, она придает ему вид какого‑то проныры. К тому же, мужичок время от времени оглядывается, будто боится, как бы откуда‑нибудь еще и сейчас не выскочила одурелая фигура пуртслиского Юри.
– Нет, не думайте, будто я это дело так и оставлю. – Предприниматель после долгих поисков находит в кармане огрызок сигары. – У меня с хозяйкой хутора Пуртсли всё уже обговорено, и все такое, надо только…
Знаете, господин опман, как я поступлю – я напишу ей письмо, посоветую хутор продать и перебраться в город. На вырученные за хутор деньги мы сможем открыть магазин, филиал Энгельсвярка, и жить как мыши в закроме с зерном, так что не будет необходимости возиться со всякими Юри и Яанами. В конце концов, насколько я прикинул и скалькулировал, хутор не принесет и половины того дохода, какой даст хорошо поставленная торговля.
– Так‑то оно так, – бормочет хозяин Юлесоо, – но пойдет ли на такое владелица хутора Пуртсли.
– А как же, она всеконечно на это пойдет!
– Тогда хорошо. Лично я никогда не продал бы свой хутор, чтобы завести торговое дело. Здесь я хотя бы вижу, что я наработал и кем стал, а торговля… Нет, и торговать тоже неплохо, только ведь не каждый рожден для торговли. – И Тоотс мысленно добавляет: «Это, мил человек, все, что ты тут говоришь, как ни верти, всего лишь неснесенное яйцо, а если бы и было снесено, надо еще ждать и ждать, пока ты из него что‑нибудь высидишь. Не строй воздушные замки, а старайся удержать, что имеешь. Моя работа продвигается и, что бы ни случилось, я доведу ее до конца. От прыганья туда‑сюда одни заячьи следы остаются».
Внезапно с крыльца соскакивает Крантс и с громким лаем бежит к дворовым воротам. Оба собеседника, нервы которых взвинчены, испуганно вздрагивают: таких поздних гостей ни тот, ни другой не ожидали, а тех, кто входит во двор – тем более.
Тоотс замечает прежде всего Тээле и пытается сообразить, что это за новый и неожиданный маневр, который его дорогая вторая половина опять изобрела. Затем, видя, как Тээле что‑то шепчет на ухо Лутсу и весело при этом смеется, думает: «Она, словно роза – каждому дает по лепестку, мне же достаются одни шипы. Какая радость и счастье царили бы в этом доме и во дворе, если бы она уделила хотя бы лепесток и мне!»
Мужчины слезают с груды бревен, идут навстречу прибывшим, и снова молодой юлесооский хозяин пытается придать своему лицу выражение совершеннейшего безразличия к Тээле. Киппель щелкает каблуками бахил, забывает недавно постигшую его неудачу и от всего сердца жалеет, что не может предложить уважаемым гостям бутылку с тремя звездочками.
– Не беда, – отзывается Тээле, – зато мы кое‑что припасли для вас.
– Вот как! Что же именно, позвольте спросить?
– Новость. Быстро пожелайте господину Лутсу и Лийде счастья – они жених и невеста.
– Что? – На несколько мгновений рот Тоотса так и остается открытым, тогда как предприниматель сдергивает с головы свою шапку с козырьком, еще раз щелкает каблуками бахил и жмет жениху и невесте руку. Право же, весьма, весьма отрадно слышать, что дело продвинулось уже так далеко, и в Паунвере снова ожидается свадьба.
Наконец приходит в себя и Йоозеп Тоотс, трясет плечо школьного друга, улыбается и говорит:
– Вот те на, когда же ты успел? А я думал, ты в Рая «Весну» сочиняешь
– Это, – отвечает Лутс, ухмыляясь, – и есть самая замечательная весна, какую только я мог сочинить.
Несколько мгновений молодые супруги еще чуждаются друг друга, наконец, на Тээле как накатывает – она дает Йоозепу тумака в грудь и произносит таким тоном, какого последний от нее уже давненько не слышал:
– Видал, Йоозеп! Сначала я сосватала тебя, теперь подбила Лийде сосватать Лутса, а там, глядишь, и еще кого‑нибудь сосватаю. Это для меня – проще простого.
– Да‑а, – склоняет Тоотс голову набок, – я вижу, ты и впрямь парень крепкий. Из тебя… из тебя еще может и добрая жена выйти.
– А ты как думал! А теперь будь‑ка и ты добрым мужем, позови хотя бы своих гостей в дом да предложи им перекусить.
– Да, да… – бормочет Тоотс, словно бы очнувшись ото сна, и некоторое время бестолково потоптавшись на месте, произносит: – Будьте так добры – прошу! – Обращаясь же к Тээле, говорит: – Погляди, наконец, сколько у нас уже материала для стройки!
Но не успевает общество войти в дом, как на проселке появляется торопливо идущий человек. – Ях, ях, ик! – отдувается он, подходя к ним.
– Либле, – восклицает Тоотс, – ты же обещал пойти домой!
– Оно так, дорогой господин Йоозеп, но ежели я все, что наобещаю, выполнять стану, мне и жить будет недосуг. Не попасть домой. По дороге встретился мне портной Кийр со своими мамзелями, и знаете, что он сказал?
– А что особенного он мог сказать? Небось, меня ругал.
– Нет, не ругал. Сказал, что… Черт побери, мне‑то вроде, как и вовсе нет резону слова его скрывать, ежели только госпожи и господа не осерчают, дескать, я всякие бредни повторяю..?
– Не осерчаем, с тобой такое и прежде бывало.
– Нет, как же не быть, и впрямь бывало, я ведь того и не скрываю, дорогой хозяин Юлесоо. Ну да, попался навстречу, мамзели при нем, и – поди знай, где он эдакую чушь подхватил! – ну да, мол, господин Тоотс разошлись с госпожой, мол, теперь девицу Тээле или же госпожу Тээле берет за себя Лутс.
– И ты, конечно, поверил?
– Какое там, не поверил, только вот прибежал вроде как глянуть, как ваше дело ладится. И то сказать, я ведь, не узнав‑то, уснуть не смогу.
Всеобщий хохот. Тоотс берет Либле за рукав, подводит к Лийде и говорит:
– Вот, смотри, челнок неугомонный, вот, вот невеста Лутса! Вот!
Звонарь широко открывает свой глаз, скрещивает на груди руки и бормочет: – Ну да… ну да, я же сразу сказал.

* * *

А теперь, люди добрые, – мира и радости вашему дому, до поры, когда Он снова придет и увидит вас. В то время, когда я писал эти строчки, в окно комнаты заглядывали семь чертей, а на потолке правили шабаш семь ведьм, но автор этих строк сказал: «Хорошо еще, что оно хотя бы так вышло! А то ведь могло бы и все восемь быть».
В одну прекрасную ночь в окно попытался заглянуть даже и восьмой, но вспомнил, что забыл портфель, поджал хвост и пустился наутек.
А с вами, мои молодые друзья, мы не должны стать чужими, простите же меня, так же, как раяская Тээле простила Йоозепа Тоотса. Если когда‑нибудь захочется поговорить о том, что пережиты большие войны и большие горести, мы продолжим нашу беседу, мои добрые люди.
А пока что – радости и мира вашему дому!
Тарту, 1924.